Сайт Архив WWW-Dosk
Удел МогултаяДобро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите:
Вход || Регистрация.
09/22/19 в 04:19:14

Главная » Новое » Помощь » Поиск » Участники » Вход
Удел Могултая « Р. Браунинг и другие переводы »


   Удел Могултая
   Бель-летр
   CRITIQUE ВОЗРОЖДЕННАЯ
   Р. Браунинг и другие переводы
« Предыдущая тема | Следующая тема »
Страниц: 1  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать
   Автор  Тема: Р. Браунинг и другие переводы  (Прочитано 3249 раз)
Guest is IGNORING messages from: .
Бенни
Administrator
*****


б. Бенедикт

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2542
Р. Браунинг и другие переводы
« В: 05/15/05 в 20:55:54 »
Цитировать » Править

Выкладываю свой перевод апологетической поэмы Браунинга. Идеи там, конечно, совершенно невавилонские, но оппонента желательно знать в лицо, не говоря уже о художественных достоинствах произведения (надеюсь, что в переводе они пропали не полностью). Оригинал с комментариями: http://eir.library.utoronto.ca/rpo/display/poem272.html
 
[Антиохийца Памфилакса труд,
Как говорят, – пергамент пятый мой,
На греческом, в три слоя склеен он
И тянется от эпсилон до мю.
Лежит вторым он в избранном ларце,
Печать на крышке – теревинфа сок,
Покров из шерсти, буква кси на нем –
Ксанф, мой сородич, ныне в небесах.
Мю с эпсилон я имя заменю –
Его писать нельзя. Поставлю крест
В знак, что, как все, Его прихода жду,
И здесь закончу. Начал Памфилакс.]
 
Я молвил: «Коль смочить уста вином,
Широкий лист платана отыскать
Иль обмакнуть обрывок полотна
В сосуд с водой и ровно положить
Чуть выше глаз, чтоб освежить чело,
Тогда как братья с каждой стороны,
Встав на колени, руки разотрут, –
Быть может, он еще заговорит».
 
То было не во внешней из пещер
И не в сокрытой глубине скалы,
Где мы, вослед указу, две луны,
Верблюжью шкуру постелив ему,
Его кончины ждали, что ни час,
Но в среднем гроте, где полдневный свет,
Проникнув в сумрак, позволял ловить
Последние движения лица.
Я с изголовья, а с изножья – Ксанф,
Валент и Мальчик за него взялись
И вынесли его из глубины,
И положили в бледный полумрак,    
Когда кривиться начали уста,                  
И трепет век дал знать, что срок пришел.
 
  За полпути от входа в наш вертеп
Бактриец обращенный нес дозор, –
Он вызвался сойти за пастуха
Козы, что нам давала молоко,
Кормясь травой в тени окрестных скал,
Чтоб, если воин или вор придет
(Гонители разыскивали нас),              
Он мог ему отдать козу и жизнь,
И тот ушел бы прочь, добыче рад,
В прохладе грота не ища иной.
Был полдень, и пылала синева.
 
Ксанф молвил: «Вот вино» и капнул им,
Я, наклонившись, наложил лоскут,
Растер десницу, Мальчик шуйцу взял,
Валент подумал и слепил комок
Из нарда, и разъял, чтоб запах шел.
Но он не то чтоб пробудился – лишь
Чуть сдвинулся с улыбкою во сне,
Как если милый трогает, зовет –
И спящий любит, но не хочет встать.
 
Ксанф помолился; он, как прежде, спал.
Тот самый Ксанф позднее скрылся в Рим,
Был там сожжен, и мне пришлось писать.
 
Вдруг Мальчик побежал, вскочив с колен,  
Внезапною догадкой озарен,
Из сокровенной кельи к нам принес
Седьмую, сплошь свинцовую, скрижаль,
Перстом ощупал вырезы на ней
И произнес, как будто в первый раз:
«Аз есмь и Воскресение, и Жизнь».  
 
Он тут же широко открыл глаза,
И сел он сам, и посмотрел на нас.
С тех пор никто и слова не сказал,
И лишь бактриец повторял порой
Крик птицы, что в глуши живет одна,  
В знак, что опасность не грозила нам.
 
Он начал так: «Когда бы друг назвал
Моих сынов – Валента и тебя –
Иаковом, Петром – нет: если б он
Сказал, что этот мальчик – Иоанн,
И в это я поверил бы на миг!  
Так глубоко укрылся я в себе,
Покинула душа увядший мозг,
Где, чувствуя, владела естеством
Посредством членов, немощных давно.
Но я есмь я; я чувствую себя –
И никаких утрат. Итак, начну!»
 
  [Так он обыкновенно изъяснял,
Как три Лица свидетельствуют в нас.
Есть три души в одной душе: сперва –
Душа всех членов, вместе и поврозь,
В них трудится, в них действует она
И, подчиняя персть, склоняет нас
Вниз, но, совета высшего взыскав,
Растет в иную, что ее растит,
В себя вбирает и живет в мозгу,
Использует все навыки ее,
Чтоб чувствовать, судить, желать и знать,
И, устремляясь выше в свой черед,
Растет в иную, что ее растит,
В последнюю, что подчиняет те,
Хотят они того иль не хотят,  
И образует Я, способность быть.
И так она велит играть второй,
Как первой – та, и, устремляясь ввысь,
Оплот находит в Боге, чтобы мы  
Не рухнули под бременем скорбей.  
Ей Бог –  удел, а в месте нет нужды.
Деянье, Знанье, Суть: единство трех.
Такую глоссу сделал Феотип.]
 
Затем: «Когда-то весь мой жезл горел,
Но стал золой – лишь тлеет головня.
Но, если дуть на искры, то огонь
Чуть-чуть окрепнет, вспять пойдя, и так
Я понуждаю дух, служивший мне,
Чтоб он остатки мозга вновь напряг,
Насколько угли сохранили вид,
Да повелят руинам членов те
Вкусить, как прежде, правду о вещах
(Он улыбнулся) – ту, что столь мелка:
Что вы – мои сыны и что давно
Смерть унесла Иакова с Петром,
И я – последний, брат ваш Иоанн,
Кто видел, слышал, может вспомнить все.
Все вспомнить! Нет, не дерзость – так сказать.
Что, если б снова Истина с высот
Сошла ко мне? Ведь может быть и так:
Он, несомненно, может мне предстать,
С огнем в очах, с кудрями словно снег,
Средь светочей, с мечом, как видел я –
Я, недоумевающий теперь,
Как брат ваш, видев это, уцелел?
 
Я жив еще – для блага, чтоб любовь
Открылась людям. Пусть одна зола
Обличье Иоанново хранит,
Подумайте: рассыплется она –
И на земле не будет никого,
Кто видел оком, осязал рукой
Живой Глагол, что от начала был.
Никто не скажет больше «Я узрел».
 
Так, чтоб взойти, склоняется любовь.
Когда Христос призвал меня учить,
Я стал ходить по свету, говоря:
«Так было; так я видел и внимал»
При случае, и верил мне народ.
Потом я Откровенье получил
На Патмосе, не призванный учить,
Но лишь внимать, взять книгу и писать,
Не добавляя ничего к словам,
Не опуская, не меняя их;
Так я писал, и верил мне народ.
Когда же годы подошли к концу,
А больше глас писать меня не звал,
Я, исходя из знаний, стал учить,
Чтоб все, любя, признали мощь любви,
Подчас друзей в посланиях прося
О ней же только, больше ни о чем,
И рассужденьям верили друзья.
Но мне казалось, что остался я
Медузою на патмосских песках,        
Чтоб жителям прибрежий говорить  
О странствиях, о чудищах пучин
И повторять: «Я видел, слышал, знал»,
И возвращаться к прежним берегам,  
Когда уже Антихрист в мире был,
И множеству антихристов внимать:
«Ты – Иоанн, Иаспер – я, и что?
Я юн, ты стар и мог уже забыть:
Так отчего ж поверим мы тебе?»
Я не хотел сводить на них огонь
Иль, как в былые дивные года,
На змей и скорпионов наступать;
Но вспоминал, чтО в житии Христа
Забыто было иль искажено.
Ведь многое из прежних дел и слов,
Изложенное ясно и сполна,
Умножилось (иль выросла душа
За столько лет, столь дивный свет познав,
Хранимая, чтоб видеть и учить)
И новое значенье обрело;
Я в прежних точках звезды различил  
И описал в Евангелье своем.
Ведь вопрошали: «Много лет прошло,
И где обет пришествия Его?»
Юнцы в расцвете силы обо мне,
Заставшем в летах детство их отцов.
Но я, любя, охотно отвечал, –
Ведь я был жив и мог еще помочь;
И, мыслю, в главном верили они.
Так, наконец, ослаб я от трудов,
Вы унесли меня, я ждал конца
И опочил в раздумьях об одном:        
Что, если даже мир лежит во зле,
В нас – истина, а прочим Бог судья.
Но ныне я очнулся, столь смущен,
Как будто поскользнулся и упал,
Расставшись с тем, чем был я до сих пор,
И уцепиться ни за что не смог, –        
Я понял, что покинул этот мир,
Когда разверзлась бездна подо мной,
Средь нерожденных в будущих веках  
Внимая или мысля, что я внял:
«Так жил ли вправду этот Иоанн
И называл ли видевшим себя?
Заверь, мы спросим, чтО он видеть мог?»
 
Как их заверить? Могут ли они
В одежде юной плоти, полной сил,
На каждом духе средь житейских нужд,  
Живя, учась, пока с годами персть
Не станет тоньше, чтобы он прозрел –
Понять, как я, удержанный едва,
В обносках прежней ризы, трепещу,
Вселенскому сиянию открыт?
Вотще ль стареем и слабеем мы,
Любимцы Бога? Боль – источник благ.  
Да, для меня рассказ, та Жизнь и Смерть,
О чем писал я «это было» – есть,
Здесь и сейчас; не мыслю об ином.  
Не в мире ль Бог, Чьей силой создан мир?
Не спорит ли с грехом Его любовь,
Когда мы видим, как творится зло?
Боль, зло, любовь – что вижу я еще?
Что – Воскресенье? Что – Восход Христа
К деснице Отчей, если не прорыв
Всей истины, разлившейся в душе,
Когда, вослед греху и смерти, я
Вдруг вижу то, что сможет их затмить, –
Добра и Славы будущий поток?
Я видел Мощь и вижу, как Любовь
Ее приемлет; в слове «вижу» я
Дух, общий Им Обеим, признаю,
Что нашим духам отверзает взгляд,
Веля взирать. Я вижу – суть Они,
Но вы, те чада, коих любит Он,
Нуждаетесь в том зрительном стекле,
Что изумило некогда меня,
Творение искусных мастеров:
Предметы, поднесенные к глазам,
Лежали в беспорядке, и никак
Не мог постичь их связи слабый взор,
Пока стекло не отдалило их –
Столь четким, мелким, ясным стало все!
Так истину постичь и вы должны,
Сведенную к деяньям прошлых дней,
Что могут ясным доводом служить,
Но далеки от вас. Пусть сила чувств
От вечности вернется к временам
И в них отыщет эту Жизнь и Смерть.
Смотрите на нее, пока она
Не разольется вширь, как звездный свет,
Не станет миром вам, как стала мне.  
 
Ведь жизнь, отрады, горести ее,
Надежда, страх – поверьте старику –
Лишь случай, чтобы мы могли постичь,
Какой была, бывает, есть любовь,
Чтоб мы держались стойко за нее,  
Чтоб зависть мира не смущала нас,
Чтоб правду мы блюли – и это все.  
Но посмотрите, как наш путь двояк –
Не так, как тело, учится душа!
Казалось бы, что в свой короткий срок  
Плоть, для души опорою служа,
Должна спешить, но нежило тепло,
Свет озарял и услаждала снедь
Тела людей уже века назад,
Как в наши дни. В стремленье к высоте
Остановилась плоть, душа же – нет.
Как в этот полдень могут мудрецы
Афин и Рима нечто постигать
В предвечной мощи, скрытое вчера,
Так, если мощь от этого растет,
Тем более растет эфир над ней,
Любовь над силой, в Божестве – Христос.
И, чтоб урокам не было конца,
Доколе время длится на земле,
Нужны предупрежденья каждый день,
Чтоб не лишилась доблести душа, –
Препоны для старинного вреда,
Ручательство о жизни вновь и вновь,
Вопрос извечный: «Вправду ль любит Бог,
И соблюдете ль эту правду вы?»
Вы знаете, что для телесных благ  
Нам в мире подтвержденья не нужны:
С тех пор, как в стужу дали нам огонь,
Мы знаем, какова его цена,
И бережем в превратностях судьбы.
Поблек рассказ, как смертным Прометей
Принес Зевесов краденый цветок
(Язычники так сами говорят),    
Но, что бы в прошлом ни было с огнем –
Его поныне ценит и знаток,
Смеющийся Эсхиловым стихам,
Как оценил в трагедии сатир,
Что прикасался к пламени, дивясь.  
Будь так с душой, когда бы правду мы,
Узнав, всегда хранили в чистоте
И множили, как все, что тешит плоть, –
Проверка бы окончилась, земля б
Погибла; пусть размыслит человек,  
Затем решит – отдаст ли он огонь,
Познав его, за злато и багрец?
Отверг бы он Христа, будь речь ясна?
Чтоб испытать нас, доводы плывут,
И мы не можем их принять, как все,
И напрямую в жизни признавать,
Как благо несоменное – огонь.
«Но раньше было легче», – слышен вздох.
Чтоб дать ответ, остался я в живых.
Взгляните – с Ним я от начала был!
Вы знаете, чтО видел я; затем
Впервые испытание пришло:
«Что от Христа, являвшегося вам
Во славе, в море, там, где Лазарь встал,
Могло тебя отвлечь?» – смеетесь вы.
Что отвлекло? Свет факелов и шум,
Внезапный римлян вид, удар меча,
Угрозы иудеев – вот о чем
Написано: «Оставил и бежал».
Таков был испытания исход.
Но дух, обретший правду, мог расти:
Год-два спустя – КАК малое дитя
Иль женщина, не знавшая вовек  
Моих видений, только вняв словам,
Креста не обхватили бы, смеясь,
В горящей ризе, славя Божество?
Что ж, все угрозы минули? Не все.
Уж начинался незаметный труд,
У правды притуплявший острие,
Пока любовь сомнений не сразит.
Наставники шептали: «Пусть верны
Рассказы старцев, – юноши поймут
То, что от старцев скрыла скудость сил:
Учение раскрылось лишь теперь».  
Так, как когда-то римское копье,    
Ту Истину, что трогал я рукой,
Пронзили хитроумные слова
Керинфа, Эвиона и других,
Пока не грянул клич: «Спаси Христа!»
Я описал, что в житии Его
Забыто было иль искажено.
Я сделал так, но что нас ждет теперь,
Когда в уме я слышу голоса:
«Так был ли вправду этот Иоанн
И называл ли видевшим себя?
Заверь, мы спросим, что он видеть мог!»
 
Не это ль бремя сих последних дней?
Не помогу ль я вам его нести,
Чтоб вас усилить немощью своей?    
Когда бы здесь, в пещерной темноте,
И родилось, и выросло дитя,
Что слышало о солнце лишь от нас,  
Но видело лишь отблеск, а не свет –
Тот, кто хотел бы обучить его,
Охотно б сам ушел в слепящий мрак
На месяцы, и так бы он постиг,
ЧтО различают очи в темноте;
Должно быть, он сумел бы объяснить,
Что в мире света больше, чем внутри,
Не говоря: «Я видел, верьте мне!»
Вам это бремя тяжкое нести
В чужих и обновившихся краях,                
Со мной расставшись, вскоре предстоит.
В сомненье вы? Расстаньтесь с ним скорей!
Я вижу – проповедуете вы
В ином обличье вечером в полях,
На островках, которым нет имен,
Под портиком пытаетесь спастись
От шумных толп в огромных городах,
Где ныне слышно только пенье птиц,
И спорите средь каменных руин,
Где праздным взорам видится Эфес.
Тогда не спросит ближнего никто:
«Так где обет Его прихода?» – но
«Открылся ли в какой-то жизни Он –
Как Мощь, Любовь и действующий Дух?»
 
Все выскажу скорей – торопит срок:
Вопрос – ответ, чтоб мы спастись смогли!
Не молкнет книга, писанная мной,
Но тихий голос отвечает ей:
«Ты говоришь о давних временах;
Кто вспомнит правду даже день спустя?
Не довод для ученья – чудеса.
Что ж есть в ученье? Мы должны любить,
И любим мы любовь и мощь в одном –
Пусть это мы постигли из речей
О Господе; но вправду ль был Христос?
Есть в Нем нужда? Не нами ль создан Он?
Ум узнает лишь то, что скрыто в нем.
Начнем с любви: мы признаем Христа,
Поскольку нам ясна Его любовь,
Поскольку в нас она уже живет,
Иначе б не узнали мы ее.
То – отраженье нашего ума,
Которое вернулось к нам опять
И чем-то внешним кажется для нас,
Дела, обличье, имя обретя.
Брось в воздух вещь – на землю упадет,
Как доказать, что было все не так?
Теперь – о мощи: Он – Творец и Царь.
Конечно, мир возник, и власть в нем есть,  
Коль не всегда он был таким, как стал.
Отцы считали – носят скакуны
К восходу солнце вверх, к закату – вниз,
Что ныне ходит вверх и вниз само,
Как будто вольной брошено рукой, –
Имея руки, думали они;
Однако новый слышится вопрос:  
Ужель все силы таковы, как мы?
У нас есть руки, воля есть, но то,
Что правит им – неведомый закон,
А воля и любовь знакомы нам.
И книги нам свидетельствуют, как,
Чтоб наказать иль наградить людей,
В недолжный срок давало солнце свет,
Скрывалось, застывало: вот молва!
Но и теперь нуждается земля  
В наградах или карах, как тогда,
Но мы не ждем вмешательства светил.
Итак, ошиблись наши праотцы,      
И страсть скрывала истину от них.
Вернемся вспять, к истокам всех вещей:
Мы видим волю, разум и любовь
В себе самих – и мы их придаем,
Считая правдой, мнимым божествам,
Как прежде – руки, ноги, стан, чело.
Забыты Герин взор, Зевесов лик,
Остались Гере – гордость, Зевсу – гнев.
Их заменили воля, мощь, любовь;
Мощь, волю и любовь сменил закон.
Как доказать, что с Богом все не так,
Коль прочее умом порождено?
 
Нет, я силен, не нужно мне вина, –
Евангелье вложите в руки мне.  
 
  Мы призваны расти, а не коснеть;
Как только мы на палец подрастем,
Ненужную опору заберут  
И новую дадут для новых нужд.
Отсюда ясно – мы, увидев высь,  
Должны всходить, опора же пускай  
Падет, едва покинута стопой, –
Ведь все превратно, кроме Божества.
 
Мы с каждым шагом зрим иное в Нем.
Где лестница падет – труду конец,  
Доказанное не докажешь вновь.      
Так тернии сажает садовод,
Чтоб указать, что спят ростки меж них,
Предупредив неосторожный шаг;
Взойдет трава – колючки можно срыть.
Пытаясь вникнуть в свойства и роды,
Ты на кустарник больше не глядишь,
Что послужил защитой семенам,
Но на саму траву, на свет над ней,
На завязи. Плод книги видим мы,
И чудеса нам больше не нужны,
Хотя доныне эти чудеса  
И стебелек, и корни соблюли
От вепря, от вола и от козы.
Что ж, человек – махина из колес,      
Что могут встать и закрутиться вновь?
Нет, росту и урокам нет конца,            
И он не забывает ничего.
 
Так мнят язЫки, я же мыслю так:
 
Как ты питаешь малое дитя,
Потом оно растет и ест само,
Так с ложки кормят истиной и ум,
Лишая кашки, чуть он сможет есть.  
Я чад кормил, не спрашивая их;
Пусть отрок алчет или ищет снедь.
Кричал я: «Чтоб уверовать в Христа,
Взгляни, как зренье обретет слепец!»
Теперь кричу: «Ты требуешь, хитрец,
Смеющийся рассказу о слепце,
Чтоб повторил я чудо пред тобой?»
Скажу, что в чудесах была нужда,
Когда и веры не было б без них.
Что изменялось – видимый предмет
Иль разум смертных, видящий в вещах
Не больше, чем угодно Божеству
(Как думаете вы, чтО вижу я
Вокруг всех нас, где вам видна скала?) –  
Не знаю я, но был исход таков.
Так вера исключила чудеса;
Избыток повредил бы, не помог.
Затем, признанье Бога во Христе
Твоим умом дает тебе ответ
На все вопросы неба и земли,
В тебе питая мудрость до сих пор.
Отвергнешь ли, чтоб снова доказать?
Уйдешь ли ты от знаний к их корням,
Хоть доводы ты мог бы применить –
Так применяй же дальше иль умри!
 
Я говорю, что смерть и только смерть –
Убыток от того, что ты стяжал,
Тьма от лучей, незнанье от ума,
Любовь, что в безлюбовность перешла.
Так лампа меркнет, маслом залитА,
Так чрево алчет при избытке яств.
Неведенью лекарство есть всегда.
Когда спросили о природе мы:
«Что, если мощь за этой мощью есть?» –
Нуждались мы в подмоге от Творца;
Он дал ее, как писано для вас.      
Но, коль за мощью некто мощь найдет,
Но спросит так: «Все – мощь, а воля где?» –
Источник всякой мощи, ибо в нас
Людская воля и людская мощь
Являют в малом связь двоих в большом, –
Он обернется и застынет вновь,
А встать на месте – значит умереть.
И вопрошая: «Нет ли и любви
С могуществом и волей наравне?»,
Нуждались мы в подмоге от Творца;
Он дал ее, как писано для вас.
Но, если всюду видим мы любовь
И рассуждаем: «Коль любовь везде,
Мы сами любим и любви хотим, –
Любовь – от нас, и не было Христа»,
То как помочь постигшему в себе,
Что должен он любить и ждет любви,
Коль, полн любви, ведущей ко Христу,
Из-за нее Христа отвергнет он?
Залили лампу, чреву не снести
Избытка пищи, и душа умрет.
 
Но он добавит: «Это было лишь    
Уловкой; ты виновен больше всех.
Ты называл места, людей, года,
Где, с кем, когда к нам Истина пришла, –
И в первой правде оказалась ложь,
Что на вторую нам бросает тень.
Зачем дарить нам знанье, если дар
Дается так, что пользы не найти?
И почему нельзя предотвратить
Сомненья, для которых места нет,
Где истина бесспорна и чиста?
Зачем мне выбирать и отвергать
По мере сил иль немощи моей,
Коль ты не отвечаешь на вопрос:
«Однажды было это или нет?» –
Как говорит правдивый человек.
А ты поешь, как эллинский аэд?
Прославленное действо вспомни вновь
О похищенье Зевсова огня,
Как он достался смертным в тростнике:
«Есть правда в басне», – мудрецы кричат, –
«В том, как добыли смертные огонь,
Хоть он и дух, и на земле зажжен».
Что с Прометеем, то же и с тобой:
Зачем смущать ошибками людей
И все в прямых словах не рассказать?»
 
Я дам ответ: «Ужель поспоришь ты
С простейшим положеньем: человек –
Не Бог, но к службе Богу призван он,
Есть у него наставник и урок,
Есть, что отвергнуть, есть и то, чем стать?
Коль так, то к новым целям от былых,
От лжи ко правде, от тщеты – к делам,
От меньших – к большим благам мы идем.
Иначе – как продвинуться вперед?
Пока не стали спорить: «Что есть Бог?»,    
Не спрашивал дикарь «А что есмь я?»,
Себя не мнил верховным существом,
Как мнят сейчас все те, кто говорит,
Что в Боге нет ни воли, ни любви,
А только мощь законов естества,
В себе ж любовь не меньше признают,
Чем волю или мощь – и правы в том.
Будь человек единственным из всех
Существ, в ком мощь и воля, и любовь,
Как ни малы, сливаются в одно,
И можно их найти и показать,
То он стоял бы выше, чем стоит
Любая мощь без воли и любви,
Совсем как жизнь в малейшем мотыльке,
Чьи крылышки сквозь пыль едва видны,
Стократ чудесней, чем Атлантов прах,
Что служит лишь опорой мотыльку!
Так, человек – над всеми; словом, Бог.
И к пораженью торжество ведет,
К ущербу – прибыль, к падшести – подъем,  
Жизнь невозможна, остается смерть.
 
Но если, так воззвав, признает он,
Что человек в смирении своем,
Не зная Бога, лишь себя поймет,
Я следствие немедля укажу,
Сказав, что так он сам в себе открыл
Удел людей – ни Бога, ни зверей:
Нам знать дано лишь то, что можем знать,
Бог знает все и может делать все,
Зверям довлеют ум и сила их,
И не желают большего они,
Не сознавая своего ума.
Мы знаем часть, но больше сознаем,
От мнимого к бесспорному влачась,
И в том стремленье, воздух превратив
В предмет, что можно взять и применить,
Идем вперед, как только нам дано –
Бог есть, зверь есть, и только человек
Отчасти есть, но чает быть вполне.
Не легче было б двигаться душе,
Когда б достиглась сразу цель борьбы  
И, не гадая, мы бы знали все,
Чем телу, будь оно окружено                  
Сплошной землей, в то время как сейчас
Мы с места к месту двигаться вольны.
Так человек приходит к мысли, что
Он то, что знает, раньше знать не мог,
А что известным кажется сейчас –
Окажется ошибкою позднЕй.
Вот так у смертных знание растет:
Мы учимся, поскольку мы живем,  
Былое Я велит учиться нам:
Нас, как зверей, обязывает мир,
А как людей – обязывает ум,
Закон привычки, знаний, естества.
Дар Божий – в том, что правду угадать
И от ошибки устремиться к ней
Мы можем прежде, чем постигнем вещь.
Так хвалится ваятель до трудов
Подобным даром – образом в уме
И жаждою его запечатлеть,
И, глину взяв, ей форму придает,
Крича: «Смотрите, что увидел я!»
Но он черты меняет много раз,
В подобье правды истину ища.
Что, если б он кричал: «Ни лика мне,
Ни стоп, ни тела в глине не узреть»?
Пускай в ладоши лучше хлопнет он,
Смеясь: «Вот это – образ мой живой!»
Лжи радуясь, ее осуществит,
Пока вы сами не узрите плоть
В том, что создать из глины он сумел.
Он прав, вы правы – в этом путь людской!
Лишь Бог живое сразу создает.
Отвергнете ли эту часть труда?
Нет более виденья на Горе –
Оно, явившись, вновь ушло в ничто.
Подобья же, как Моисей велел,
Еще в ходу, сменяясь при нужде.
Так повторяйте образец по ним!
За небреженье ожидает суд:
Тем недоступен ангельский закон,
Кто уступает прихотям души,
Где радость, жизнь, порыв, закон – одно!
 
Вот в этом бремя сих последних дней.
Я выжил, чтоб его услышать сам
И дать ответ: довольно ли сего?
Ведь, если горе новое придет
И надо будет братьям руку дать,
Доколе жила бьется на моей –
Да задержусь на долгие года,
Чтоб извлекать из пропасти слепцов,
Хотя б ушел на это целый век!»
 
Но он был мертв, и полдень миновал.
День к вечеру клонился. Впятером
Мы погребли его и разошлись,
А я, переодет, ушел в Эфес.
 
Пещерный вход теперь забит песком.
Валент исчез, его утерян след.
Бактриец был, как дикое дитя, –  
Он не писал, не молвил, лишь любил.  
И чтобы эта память не ушла, –
Ведь завтра отдадут меня зверям, –
Я то же Фебу верно расскажу.
Ведь и доныне лик Ученика
Любимого, кому служил и я,  
Иные люди ищут на земле,
Но тщетно – то ль не поняли они
Один намек в конце труда его,
То ль эта речь была искажена,            
Из уст переходившая в уста.
Поверьте – в этом мире больше вам
Не встретить взгляд божественных очей!
Все было, как сказал я, и теперь
Он вновь лежит у Бога на груди.
 
 
 [Керинф, прочтя, стал спорить; вот ответ:
 
 «Когда Христос, как утверждаешь ты,
Не более чем лучший Человек, –
Его награду следует признать,
Сейчас и вечно, худшей из наград.
Ведь Он считал, что жизнь – в одной любви,
Считал – любовь должна войти во всех,
Наполнить души, слить с Его душой –
Его отрада всем и всех – Ему.
Ты говоришь – награду Он обрел.
Но и сейчас немало вольных душ
И множество – живущих во плоти.
Когда б замедлил с возвращеньем Он
Еще на десять иль двенадцать лет
(Таков расчет), на каждый палец твой
Придется в день, когда погибнет мир,    
По сотням душ, уверенных в словах,
Что Он со всеми станет Плоть Одна,
Будь это Памфилакс иль Иоанн –
Жених для всех! Так может человек?
А Он затем и умер, как сказал.
Признай же, что Христос – безмерный Бог
Иль побежден!
 
Но побежден Керинф.]
« Изменён в : 08/18/07 в 22:55:06 пользователем: Бенни » Зарегистрирован
Ципор
Гость

email

Re: Роберт Браунинг. Смерть в пустыне
« Ответить #1 В: 05/17/05 в 22:08:29 »
Цитировать » Править » Удалить

Сложное стихотворение, однако. На такие темы лучше трактаты писать, а не поэмы Smiley
 
Некоторые вещи не поняла. Вот это вот:
 
 Но он добавит: «Это было лишь    
Уловкой; ты виновен больше всех.
Ты называл места, людей, года,
Где, с кем, когда к нам Истина пришла, –
И в первой правде оказалась ложь,
Что на вторую нам бросает тень.  
 
Что за две правды?
 
Пока не стали спорить: «Что есть Бог?»,    
Не спрашивал дикарь «А что есмь я?»,
 
Что имеется в виду? Не задавался вопросом или не испытывал сомнений?
Зарегистрирован
Бенни
Administrator
*****


б. Бенедикт

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2542
Re: Роберт Браунинг. Смерть в пустыне
« Ответить #2 В: 05/17/05 в 23:34:08 »
Цитировать » Править

on 05/17/05 в 22:08:29, Ципор wrote:

Что за две правды?

 
Историческая и богословская. По мнению критиков, если в Евангелии есть исторические ошибки, это подрывает доверие к нему и как к источнику информации о Боге.  
 
Quote:
Пока не стали спорить: «Что есть Бог?»,    
Не спрашивал дикарь «А что есмь я?»,
 
Что имеется в виду? Не задавался вопросом или не испытывал сомнений?

 
Скорее первое. Но для автора и героя плох не столько вопрос, сколько ответ - мнение о себе как о "верховном существе".
 
По ссылке есть комментарии к оригиналу, там многое объясняется.
Зарегистрирован
Ципор
Гость

email

Re: Роберт Браунинг. Смерть в пустыне
« Ответить #3 В: 05/18/05 в 02:44:44 »
Цитировать » Править » Удалить

on 05/17/05 в 23:34:08, Бенни wrote:

По ссылке есть комментарии к оригиналу, там многое объясняется.

 
Я читала. Но все равно некоторые места непонятны Smiley
 
Cпасибо за разъяснение.
 
Quote:
Скорее первое.

А разве это соответствует фактам?
Зарегистрирован
Бенни
Administrator
*****


б. Бенедикт

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2542
Re: Роберт Браунинг. Смерть в пустыне
« Ответить #4 В: 05/18/05 в 12:43:34 »
Цитировать » Править

on 05/18/05 в 02:44:44, Ципор wrote:

А разве это соответствует фактам?

 
Имхо, в какой-то мере да. Определения человека были и в античности, но центральной для философов эта проблема стала скорее в Новое время.
Зарегистрирован
Бенни
Administrator
*****


б. Бенедикт

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2542
Re: Роберт Браунинг. Смерть в пустыне
« Ответить #5 В: 06/19/05 в 21:45:52 »
Цитировать » Править

Тот же автор, почти та же тема...
 
ПОСЛАНИЕ О СТРАННОМ СЛУЧАЕ ИЗ МЕДИЦИНСКОЙ ПРАКТИКИ АРАБСКОГО ЛЕКАРЯ КАРШИША
 
Каршиш, по крошкам собиравший ум,
Чтоб Божии изделья опекать
(Как дивно Он устроил нашу плоть,
Слепил, как чашу, выдул, как кувшин,
Да сохранится на земле душа,
Которую вдохнул устами Он!),
Абиба, чье искусство велико,
Наставника во всем, чем я хвалюсь,
Который изучает, как и я,
Как напряженье разрушает плоть
И побуждает горние парЫ
До времени вернуться в свой предел,
Способного, по Боге, лучше всех
Предотвращать подобную беду,
Приветствует бродячий ученик, –
Будь здрав и мудр, в покое и в чести! –
И посылает три змеевика
(Один, продолговатый, всех ценней,
Для чар пригоден порошок его)
С письмом, – так писем станет двадцать два.
 
Итак, Иерихона я достиг.
Какой искусник в нашем ремесле
Откажется от малого труда?
Я много пота, плоти и костей
Оставил здесь, скитаясь по холмам,
А вдоль дороги, как лесной пожар,
Распространялись слухи о войне:
То ль Тит подходит, то ль Веспасиан.
Ко мне подкралась, кисточки поджав,
Рысь черная, и радужка ее
Желтела в жажде крови, как огонь;
Я крикнул, бросил жезл, – она ушла.
Я дважды был ограблен и избит,
Однажды – за лазутчика сошел,
Но к Иерусалиму подхожу:
Ведь городок, где я заночевал,
Вифания, едва ли от него
Так отстоит, чтоб третья степень ран
Больному не позволила дойти
Туда до смерти. Что, смеешься ты?
Коль так, то, отдохнув и избежав
Опасностей, я свой дневник прерву
И мудростью евреев поделюсь.
Здесь видели – я был готов сказать –
Что при трехдневной хвори гуще желчь,
И лечат здесь падучую болезнь
Успешней нас: есть на краю могил
Паук, который не прядет сетей,
Весь в крапинках и серый, как зола;
Возьми пять штук... но что таит в уме
Беглец сирийский, письмоносец мой?
Возгонкою обязан я ему  –
Весь нос раздулся, чтоб помочь глазам.
Ты подожди: я в Иерусалим
Приду с утра и по порядку все,
Что требует вниманья, изложу –
Да, вот еще: окрестный трагакант
Отходит лучше и блестит ясней,
Как пестер иль порфировая мазь –
Наш много хуже. Черепной недуг
Меня смущает, так с проказой схож –
Ты видел, чем я в Цоаре болел –
Но рвенье паче страха. Все, конец.
 
Но мой гонец признательно глядит
И преданность счесть платою готов –
Что ж, напишу, и пусть ворует он!
Почти готов писать я, но горю
При мысли, чтО заставило меня –
Как некий зуд, как жало, как удар!
То ль дело в том, что здесь такая глушь,
То ль чем-то странен этот пациент –
Но я сверх меры случаем смущен.
Прости же мне (чтоб я не позабыл
Заботы, от которых отошел  
Под натиском внезапных новостей),
Что я открою их, пока они
Свежи в уме, почти в глазах – да-да! –
Он только что покинул мой приют,
Больной, о коем я даю отчет –
Твой ум ясней, пусть он поможет мне!
 
То просто случай мании, какой
Страдают эпилептики, когда
Проходит транс, продлившийся три дня,
Под действием заклятий иль лекарств,
Иль экзорцизма, или неких сил,
Которые я сам бы рад узнать:
Внезапно зло, селившееся в нем,
Умчалось прочь, и исцелилась плоть,
Но, так сказать, чрезмерно широко
Открыв врата, опустошило дом,
И первое, что он постиг тогда,
Столь ясно начерталось на стене
(Кто первым входит, принят прежде всех),
Что не могли стереть его письмен
Все впечатленья, шедшие вослед,
И дух, едва вернувшись в свой чертог,
Их выучил так четко наизусть,
Что ничего иного не прочтет.
Он, для начала, твердо убежден,
Что умер (он и вправду был в гробу)
И что ему вернул былую жизнь
Врач-назорей из племени его,
Сказав «Восстань!» – и будто б он восстал.
Ты закричишь: «Обычные дела!»
Нет, здесь не так: ведь вымысел его
Не стерли исцеленье и года, –
Он в жизнь живую въелся глубоко:
Шафран так красит плоть, и кровь, и кость.
Суди, как после смерти он живет.
Тот человек  – еврей Елеазар,
Сангвиник, статный, лет под пятьдесят,
Чей хабитус превыше всех похвал,
Намного лучше, чем у большинства,
Как, наблюдая, убедился я.
Подумай – кто бы снадобьями смог
Усталость духа, немощь плоти смыть
И полностью очистить за три дня?!
Где взял он просвещающий бальзам?
Он, взрослый - как дитя, глядит на мир.
Я поясню: старейшины родов
Его, как агнца смирного, ввели
На мой осмотр. Пока они о нем
Мне говорили, плача и шутя,
Не слушал он, моих вопросов ждал,
Лишь, сжав персты, следил за стайкой мух,
Жужжавших там. Но он не идиот.
Вот так за годом год проводит он.
Подумай: если нищий средних лет
Отыщет клад – удастся ли ему,
Привыкшему отказывать себе,
С внезапной переменой совладать,
Бессильным мозгом охватить ее,
Когда свершенье превзойдет мечты,
Отбросив в пыль утехи прежних дней?
Не так ли процветает человек –
То бережет богатство без нужды,
То, упиваясь, расточает клад?
Вотще о середине золотой
Разумные советчики твердят:
Его закон – лишь собственная блажь.
Так здесь, коль кладом знание назвать,
Что плотские пределы превзошло,
Душе открылось небо на земле,
Земля же держит дух в виду небес:
Не знает он размера и цены,
Соотношенья видимых вещей,
Что велико из них, а что мало.
Скажи ему, что мощные войска
Его родному городу грозят
Иль что плетется мул с поклажей тыкв, –
Едино все! С другой же стороны,
Заговори ты с ним о пустяке –
Он изумится малости самОй
(Как я сужу), как будто вправду в ней
Огромное значение открыл;
И обратится к нам, стоящим вкруг,
В таком же изумлении, заметь,
Что нам незримо то, что видит он.
Сомненье, удивленье – все его
Душой овладевает невпопад.
Погубит ли недуг его дитя –
Едва ли он нахмурится слегка
Иль оскудеет жизненная мощь!
Но слово, жест ребенка или взгляд
В игре, иль в школе, иль во время сна
Его ввергают в крайнюю боязнь,
В отчаянье. А спросишь, чем страшны
Слова, иль возразишь: «Ведь это жест,
Не больше!» – он посмотрит на тебя,
Как наш наставник, житель пирамид,
На нас (ты помнишь?) в юности смотрел,
Когда без спроса повторяли мы
Начало заклинания из книг,
Способное и солнце раздробить  
На звезды, словно срок его прошел.
Как у ребенка, у тебя покров
На голове, и вы из-под него
Вслепую руки тянете – зажечь
(Ты знаешь это?) греческий огонь!
Он держится за жизненную нить
И оставаться в жизни принужден,
Но эта нить, как ни тонка она,
К сияющей обители ведет,
А вход пока запретен, хоть и зрим –
Духовное телесным пленено:
Закон небес он знает, как земной,
Там – мозг и сердце, здесь – его ступни.
Так человек порывами смущен,
Скрестившимися с ходом бытия,
От кривды отличая правоту
Не вдоль той черной нити – поперек:
«Так надо» спорит с «невозможно здесь».
И часто лик являет дух его,
Как если бы он видел вновь и вновь
Сказавшего «Восстань!» и восставал.
Подчас слова и крови тайный ток
Его бодрят; но после он опять
Из пламени становится золой
И сразу возвращается к делам,
Чтоб заработать на насущный хлеб.
Смирением за гордость платит он
И тем охотней немощь признает,
Что в жизни он – причастник Божьих тайн.
Вот чем отличен он от остальных:
Он горней воле подчинен вполне
И зрит ее, и что в ней, и зачем.
Он говорит, что терпеливо ждет,
Как восстановит равновесье в нем
Смерть и от плоти дух освободит,
До времени достигший полноты:
Он будет жить, ему угодно жить,
Пока и как угодно Божеству,
Но сверх того, что пожелает Бог,
Не жертвует Ему ничем иным.  
Поэтому не рвется никого  
Он ни в какую секту вовлекать
В безумной жажде поучать других:
Как ближнему опору он подаст,
Доколе тот не убедится сам?
Сколь он ни пылок – назови враньем
Возвышенную истину его,
Он вновь ответит: «Как желает Бог».
Я щупал рану, как питомец твой:
«Глупец, куда с беспечностью своей
Подашься ты, коль римские полки,
Как искру, твой растопчут городок,
Весь твой народ, и басню, и тебя?»
А он лишь шире открывал глаза.
Ты думаешь, что апатичен он?
О нет, он любит старцев и юнцов,
Здоровых и больных, зверей и птиц  –
Да что я говорю, цветы в полях –
Как мудрому работнику милы
Орудья и изделья в мастерской.
Как агнец, он вреда не причинит,
Лишь негодует, видя пред собой
Невежество, беспечность или грех,
Но сразу тщится возмущенье скрыть,
Как я подчас, скитаясь, делал вид,
Что не владею нашим ремеслом,
Заранее измыслив некий план,
Обличие невежды принимал,
И обсуждали знахари при мне
Исток недуга, средства от него, –
А я молчал, выслушивая их!  
 
Ты спросишь, почему я не ищу
Назарянина, мудрого врача,
Чтоб откровенно распросить о том,
Как он того больного исцелил,
И обо всем узнать из первых уст?
Увы! Мне жаль, но сей ученый муж
Был предан казни много лет назад
По обвиненью (вот удел врачей!)
И в колдовстве, и в мятеже, и в том,
Что покушался на мирскую власть
И обучал немыслимым вещам.
Он был казнен, когда тряслась земля
(Предвозвестив, как поняли потом,
Утрату тайной мудрости  – уход
Того, кто в пирамиде жил один),
Как водится, безумными людьми, –
Должно быть, тщетно жаждали они,
Чтобы его испытанная мощь
Их от землетрясения спасла!
Все остальные обвиненья  – ложь:
Взять хоть одно, хоть стыдно повторить,
Чтоб имени урон не нанести
(В конце концов, ведь наш Елеазар
Безумен – положусь ли на него?
Едва ль, но если я пишу врачу,
Не подобает ничего скрывать.)
Он, исцеленный, мнит, что исцелил
Его – прости, о Господи! – Сам Бог,
Творец и Вседержитель, в этот мир
На некий срок сошедший во плоти!
Он говорит – родился человек,
Учил, лечил и хлебы преломлял,
И умер, сколько понял я, при нем,
И был притом... не стоит повторять,
Но, собственно, он так назвал себя,
И это слышал сам Елеазар
И говорит – да, говорит, и что?
Зачем писать о мелочах, когда
Есть много срочных дел куда важней?
Так, я нашел на берегу пруда
Травы алеппской синие цветы –
Селитры много в ней. Но я дивлюсь!
 
Прости меня за нудный мой рассказ, –
Перечитав, я мыслю, что его
Ни начинать не стоило, ни длить!
Я в этих строчках сам не нахожу,
Чем этот человек сумел привлечь
Почтенье и внимание мое.
Быть может, дело в том, что я устал,
Закончив путь. Его я встретил так:
Я шел среди разрушенных холмов,
Подобных львиной челюсти. Луна
Взошла в огромных пятнах надо мной –
Столиких, странных, сумрачных. Затем
Повеял ветер в спину мне. И так
Мы встретились в дремотном городке –
Тот муж и я. Прими ж мое письмо,
Коль, несмотря на риск, оно дойдет –
Его сириец может потерять,
Украсть или доставить, все равно.
В Ерусалиме отдых возместит
Часы, что мы убили на него;
Пока ж – прости еще раз и прощай!
 
Сам Бог, пойми! Ты понял ли, Абиб?
Всевышний, Он предстал и Всеблагим –
Сквозь гром донесся человечий глас,
Сказав: «О сердце, созданное Мной!
О смертный лик, изделье рук Моих!
И у Меня лицо и сердце есть.
Ты слаб и не поймешь, сколь Я могуч,
Но Я тебе любовь к Себе дарю:
Люби Того, Кто умер за тебя!»
Безумец так сказал, и я дивлюсь.
 
Оригинал: http://eir.library.utoronto.ca/rpo/display/poem274.html
Зарегистрирован
Бенни
Administrator
*****


б. Бенедикт

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2542
Re: Р. Браунинг и другие переводы
« Ответить #6 В: 06/27/08 в 20:36:13 »
Цитировать » Править

Пополняю тред после длительного перерыва. Все оригиналы в этом посте принадлежат Роберту Браунингу и взяты с http://rpo.library.utoronto.ca/poet/37.html  
 
КЛЕОН
 
«Как и некоторые из ваших стихотворцев говорят»
(Деян. 17:28 )
 
Клеон, поэт с лилейных островов,
Гирляндою венчающих моря,
Смеющихся под шепот легких волн,
Тирану Проту пишет: будь здоров!
 
Твое письмо дают мне до сих пор:
Читаю, словно слышу голос твой.
Твой казначей развертывает вновь
За даром дар; весь двор загроможден,
И высятся вдоль портика они,
Их озаряет царственный закат
И тем напоминает о тебе;
И бледная рабыня из толпы,
Где кто-то бел, а кто-то темнокож
(Так некогда в моих родных краях
Замащивали пестрые полы,
Теперь над ними – гнезда голубей),
Облачена как будто в первоцвет
Заморской шерсти, белою рукой
Мне блюдечко и чашу подает, –
Твои уста облюбовали их,
Чтоб мне благословенье передать.
 
Так ты явил в величье здравый ум.
Заметят люди по твоим делам,
По милости к тому, чей звучный стих
Отрадно оживляет бытие,
Что в жизни ты ценнейшее постиг,
Не только то, что можешь ты открыть
И грубым душам лучшие пути
Правлением для их житейских нужд.
Ты, воздвигая башню день за днем
В потугах непосильного труда,
Томясь, доколе незаметен рост,
Окидывая взорами подчас
Постройку, чтобы зодчих ободрять,
К работе не без цели приступал,
Но уповая в глубине души,
Что на ее вершине отдохнешь,
Как только шум строительства прейдет,
И на востоке первым из людей
Увидишь солнце, чернь же столп узрит.
И потому-то обещаю я
Хваленья лить на празднестве твоем,
Взирать на солнце, чтобы этот раб
Поведал миру о твоих делах,
Прославленные речи повторял
И описал державный образ твой,
Желая, чтобы ты, как сам Зевес,
Стихии безмятежности достиг.
 
Здесь первый твой приказ настиг меня.
Как слышал ты, за свой короткий век
Я, с именем Клеона, совершил
Все, что так стройно перечислил ты.
На ста пластинах злата твоего
Запечатлен мой эпос; песнь моя
Звучит во всех ладьях у рыбаков,
Когда они, с огнями на корме,
Закидывают сети в глубь морей.
Лик Гелиоса мной изображен
На маяке, и люди на него
Глядят, от солнца взоры отводя.
И росписи по всей его длине,
Как ты услышал, мне принадлежат.
Я знаю все размеры наших тел
И женских тоже, как никто досель,
И написал три книги о душе,
В них ниспроверг догадки прежних лет
И возвратил к неведению мир.
Я в музыке соединил лады,
Измыслив новый. Словом, твой народ,
Заполнивший семнадцать островов,
Признал меня владыкой всех искусств.
Но не дивись. Мы в этот поздний век,
Хоть совокупной широтой ума
Предшественников наших превзошли,
Не так блестим, при всей их простоте,
В глазах судьи, что видит лишь одно,
Лишь грань ума оценивая в нас,
Сопоставляя малый уголок
Со всем, чем славен некий древний муж
По меркам прежних, но не наших дней.
А наши выше – только б знали мы.
Ведь в том, что смертной жизнью мы зовем,
Сплетаются свершения души,
И я считаю верным полагать,
Что в их основе замысел един,
И их на части разбивать нельзя,
Затем что все в них связано со всем,
А если часть мы целым назовем,
Как превзойдет ее другая часть?
Все сделано? Что ж делать нам теперь?
Взгляни на пестрый пол перед тобой:
Пусть мастер сделал совершенный ромб,
Трапецию потом, затем квадрат, –
Он друг на друга их не наложил
И не сокрыл под новым старый слой,
Но разместил их рядом, чтоб они
Составили мозаику одну.
Так начиналось все с простых частей
И в нашем роде, а уже потом
Образовались сочетанья их.
Иначе как продвинуться вперед?
Все люди в человечество слились,
И в этом – завершение трудов.
Заметь теперь! Былые мастера, –
Ты верно говоришь, – уже дошли
До крайнего предела смертных сил,
И что иное можем сделать мы?
Воды немного надо, чтоб омыть
В едином месте сферу изнутри,
А вслед за ним – и прочие, когда
Мы сферу постепенно повернем,
Но тонкий воздух, хоть неощутим
И недоступен взорам, может вмиг
Заполнить этой сферы пустоту,
И совершенней, нежели вода,
Он держит влаги троекратный вес,
Стихии, поменявшей естество.
Но чернь сосуд заполненным сочтет
С водой внутри, а с воздухом – пустым,
Не зная, что в себе скрывает он.
И так душа взывает к Зевсу в нас,
Чтоб он предначертание открыл:
Зачем живем мы, если не растем?
Давно замыслил я и начертал
Рассказ, как он иль некто из богов,
Спустившись к нам, единожды явил
То, что нельзя явить по естеству,
В частях иль по порядку, показал,
Что стоят для себя и для других
Все чада бога испокон веков,
Орудья сокровенного труда.
И более того, в рассказе том
Он возвестил о каждом приговор,
Дал знать, что было трудно, что – легко,
И, всюду скрытый, сам явил себя!
Да, это грезы, но куда верней,
Что дни и годы, осень и весна
Сменяются, не истощая сил.
Труд делает отраднее на вкус
Тот виноград, что красит твой фиал,
Чем ягоды, возросшие в глуши,
И слива сада – не чета дичку,
И сладостнее в ульях мед у пчел,
Лист стал цветком, удвоился цветок,
И эта луноликая раба,
Что спит на платье, словно в облаках,
Прекрасней спутниц юности моей.
Ужель душа от тела отстает?
Я пел не так, как некогда Гомер,
В игре с Терпандром не поспорить мне,
Я не ваял и не писал картин,
Как Фидий с другом: в каждом из искусств
В сравненье с ними я не столь велик.
Но я сроднился с теми четырьмя,
Чьи навыки несходны, и вместил
Все их искусства в собственной душе.
Нет, их я не напрасно изучал!
Был шире дикий цвет, но я омыл
Его настоем роз, смешал с вином
Его нектар и плод образовал,
И цвет мой лучше, хоть не столь велик:
Я сам стою. Благодари богов
И только их! Не стоит их дары
Презренною безделицей считать
Лишь оттого, что все в руке моей.
Они могли попасть к другому. Что ж?
Прейду и я; пусть истина живет!
 
И далее, как вопрошаешь ты,
О, царь, коль все труды мои со мной,
Во всем многообразии цветов,
И если люди принимают их,
И коль моя душа – в людских сердцах,
Ты хочешь ведать, не достиг ли я
Верховной цели нашего пути?
Тебе известно – смерть моя близка,
При мне искусство, но иссякла жизнь;
Страшней ли умирать тебе, чем мне,
Счастливейший из смертных? Пишешь ты:
«Ведь ты оставишь много, я – ничто.
Ты будешь жить и в пении людей,
И в тех картинах, что любезны им,
А я, сейчас ликующий в венце,
Умру всецело плотью и душой,
И что переживет меня тогда?
Лишь памятник надгробный, что стоит
На том мысу, который я назвал,
Пока прислужник сына моего,
К его деснице прикрепив канат,
Его не стянет вниз, и я уйду.
А ты, непреходящий, торжествуй!»
 
Нет, все узнай, что у меня в уме.
Не видишь ли, когда вникаешь ты
В суть мира с человеком во главе,
Что восхищенье с веденьем растет
И что незавершенное таит
Грядущего свершенья полноту?
Когда бы на рассвете бытия,
До первых записей и до того,
Как первый взор увидел юный мир,
Ты, просвещенный, как сейчас, узрел
Земное племя, от червей до птиц,
Пока не появился человек,
Ты увидал бы совершенство их
И заключил бы, что иное есть,
В те дни еще незримое очам.
И если бы спросил тебя Зевес:
«Идти ли дальше, улучшать ли мир,
Что большее для тварей совершить?»
Ты отвечал бы: «Сделай лишь одно:
Чтоб все они могли постичь себя.
Все безупречны: устрица на дне,
Морская рыба, полуводный змей,
Зверь на земле и птица в небесах,
Доколе достигает естество,
И полноту природной жизни их
Всем с радостью дают твои персты,
Как совершенство дивного огня.
Но пламень чист, они же – только плоть,
Он правит ими, не наоборот.
Так пусть венец творенья, человек,
Доселе скрытый в замысле твоем
(Коль этот строй дополнить я дерзну),
Сверх этих двух и третье обретет,
Возвышенное качество души,
Чтоб силой управлять из глубины,
Чтоб чувствовать ее, и зреть себя,
И быть счастливым». Пусть вначале жизнь
Животной будет: в этом ли предел?
Настанет срок, и человек поймет,
Как он живет; и чем полнее он
Сумеет приобщиться к бытию,
Тем более он будет ликовать.
Так с этим даром он превыше всех.
 
Но ты, о царь, разумней бы сказал:
«Пусть завершится путь, и человек
Останется лишь лучшим из зверей,
Лишь чувствами, не разумом ведом».
В нас есть изъян, с тех пор как мы ушли
От низших бессознательных существ.
Мы говорили – это шаг вперед,
В нас дух людской постиг людскую жизнь
И, мудрость к прежней мудрости причтя,
За шагом шаг восходит к высоте.
Так жизнь созрела, как чертог отрад,
Сокровищница, башня для души,
Так что вокруг естественная жизнь
Годится, как мы мним, лишь для того,
Чтоб безусловно подчиняться ей,
Венчающей округу. Но, увы,
Душа восходит, чтобы погибать!
Ведь мы оттуда видим не во сне –
По опыту известно это нам,
Что целый мир возможностей вокруг
Простерся, нам назначен, нас зовет,
И всем душа желает обладать,
Но отвечает плоть: «Возьми лишь то,
Чем ты владела, прежде чем взошла –
Нет, менее, насколько меньше сил
В тебе осталось». Тщимся мы в себе
Умножить восприимчивость, подлить
В светильник масла, обновить тела,
Исправить то, чем возраст и болезнь
Нам повредили. Но напрасно все!
Той радости, которую душа
С вершины видит, не вмещает жизнь.
В фонтане, что стоит в моем саду,
Наяда струйку из кувшина льет
И, улыбаясь, смотрит на нее.
Что, если б я сказал ей, что в реке
Воды гораздо больше меж холмов,
И все бы ей в насмешку предложил?
Ей мастер дал лишь маленький кувшин,
Который не расширить, не сменить –
Кто ж ей позволит вылить океан?
Она лишь струйку может источать;
Так лишь людская радость у людей,
Хотя мы видим, как ликует Зевс
И хвалится: «Взгляни, как я блажен,
И для тебя могу блаженней быть!»
Будь так и вправду, как могли бы мы
Благодарить его? Нет, все не так –
В нем нет коварства. Что ж, беспечен он?
А если он заботлив, где же знак?
Я вопрошаю, но ответа нет,
И молчаливо соглашаюсь я,
О, царь, с глубокой горечью твоей.
Чем больше видишь, тем печальней вздох,
В подъеме – слабость; правду ты сказал.
 
Есть оговорка у тебя в конце:
Не невозможна радость для того,
Кто, как и я, в искусствах одарен
И, уходя, оставит по себе
Живой предмет – картину или стих.
Как? Слово ли запутало тебя?
Ты не смешал ли знание о том,
В чем счастье есть (оно моим очам
Немногим лучше видно, чем твоим),
И чувство счастья? Знание, как жить,
Уменье жизнь явить, как у меня, –
С самОю жизнью? Чем же сверх того
Художник превознесся над царем?
В своей поэме я запечатлел
Различные свершения мужей,
Их юность, силу, ум и красоту, –
Мои ль деянья это? А когда
Изобразил я Феба молодым
В камнях и красках, был ли молод я?
Напротив, я быстрее постарел,
Склоняясь в изнурительном труде,
Искусство изучая много лет!
Да, ведать – что-то значит, а учить,
Как наслаждаться красотой, – вдвойне,
Но радость и без знаний хороша,
И твой гребец, чьи мышцы так сильны,
Спуская парус, ближе к ней, чем я.
Пишу я оды, но твоя раба
Сама – как песнопение любви,
А я, чтоб быть любимым, слишком сед,
И девушка на юношу глядит,
Чьи мускулы бугрятся на спине.
Я знаю радость власти, царь же – ты.
 
«Но», – молвишь ты, и снова я дивлюсь,
Что ты пустыми звуками смущен, –
«Твои стихи, картины не умрут:
Сапфо жива – мы песнь ее поем,
И жив Эсхил, чей труд читаем мы!»
Что ж, если живы, пусть они придут,
Чтоб спать с твоей рабою мне взамен,
Пусть пьют они из кубка твоего,
Пусть говорят, доколе я молчу.
Да, ты умрешь, но выживу ли я?
Нет, мой удел печальнее стократ,
Затем что чувство счастья с каждым днем
Живей во мне, просторнее душа,
Острее взор и глубже видит он,
Но выпадают волосы мои,
Трясутся руки, множатся года,
И с каждым годом ужас тяжелей –
Неотвратимо близится предел.
Так, все изведав, ничему не рад,
Когда все те труды, что я ценил,
Останутся в насмешку надо мной
Еще живыми для таких, как ты, –
Я, тот, кто мыслил, чувствовал, творил
И кто любил сверх меры бытие,
Усну в гробнице. Страшно помышлять!
И я воображаю, что Зевес
Иной удел уготовляет нам,
Где не найти для радости границ,
Как для желаний нет предела здесь,
И жажда счастья нас влечет к нему,
И эта жизнь лишь для того пресна,
Чтоб той, другой, вкусили мы полней,
Порывом смерти освобождены,
Как бабочка родится из червя,
Мечтавшего о крыльях. Но, увы!
Зевс не открыл нам этого, а будь
Сие возможно, он бы сделал так!
 
Живи в блаженстве, а когда придет
Година смерти – радуйся тому,
Что было, и прощай! Об остальном
Я не могу сказать твоим гонцам.
Как передать послание твое
Для Павла, о котором слышал ты?
Быть может, он одно лицо с Христом –
Не знаю я, да знать и не хочу.
Как может этот варвар-иудей,
Обрезанный, каков на деле он,
Знать истины, сокрытые от нас?
Ты нашу философию хулишь,
О царь, коль обращаешься к нему,
Как будто он имеет некий вес!
Он пишет? Что ж, он может и писать –
Еврей найдет ученых. Говорят,
Есть у рабов на острове моем
Учение о Павле и Христе,
И, как меня свидетель заверял,
Одни безумцы согласятся с ним.
 
 
 
АБТ ФОГЛЕР
 
Вправду ль чудесный состав, что я слагаю сейчас,
Мой подчиняя орган, клавиши вызвав играть,
Чтобы покорствовал звук, как Соломонов указ
Ангелов реющий сонм, бесов ползучую рать,
Гадов, зверей и людей, сотни враждебных племен,
В небе ли их поселил иль в преисподней Творец,
Перед владыкой собрал самым святым из имен,
Чтобы подруге его стройный воздвигнуть дворец?!
 
Дивное зданье мое, вправду ль ты сможешь восстать,
Если на стройку спешат клавиши наперебой?!
То разбегутся они, то соберутся опять,
Чтобы ускорить труды, мастера славя собой!
В бездну погибельных бурь быстро нисходит одна,
Прочно опоры крепя там, где истоки вещей,
И отпускает ее снова наверх глубина,
Да утвердится дворец, детище дольних ключей.
 
Только исчезла она – тотчас иная пришла,
Вот и еще, и еще, гребней на море не счесть,
Стены слагают они – злато прозрачней стекла,
Место оставить другим – в этом высокая честь.
Выше и выше растут, словно соборы в ночи,
В час ликованья, когда Рим торжествует, хмельной,
Мчатся с огнями гонцы, все озаряют лучи –
И возгордилась душа: купол возник предо мной.
 
Весь предо мною? Отнюдь! Делу людскому в ответ,
Мнилось, державный порыв всем естеством овладел;
Небо склонилось к земле, ниспосылая свой свет,
Как устремилась земля прежде в небесный предел.
Вновь запылали огни, вместе с моими горя,
Предоставляя приют искрам блуждающих звезд, –
Кольца, кометы, круги: не угасала заря,
Близость исчезла и даль, к небу построился мост.
 
Больше: явились и те, кого озаряет лазурь,
Просто представ во плоти; и в обновленной судьбе –
Люди грядущих веков, чуждых ненастья и бурь,
Радуясь, что, наконец, дом обрели по себе.
Дивный усопших народ, выходцы с юной земли
Вновь задышали, узрев равные древним края.
Небыль и быль заодно – все бытие обрели,
И не дерзну ли сказать? Стал совершенным и я.
 
Силою клавиш, чей звук волю души начертал,
Силою духа, что был зримых страстей господин,
Силой музЫки моей! Если б художником стал,
Я б не явил перемен, образ застыл бы один.
Если б писал я стихи, связей раскрылся бы ряд,
Ясно, как длится рассказ, ясно, в чем суть красоты.
Авторы их велики, но по закону творят:
В нем для поэтов почет, им превосходны холсты.
 
Здесь же – персты Божества, воли таинственный жар,
Всяких законов исток, их порождающий вдруг.
И человеку лишь здесь горний вверяется дар,
Чтоб из трех звуков он смог сделать звезду, а не звук.
В мире любой из тонов, праздно шурша и гремя,
Неотличим от иных – всюду его разнесло.
Дайте их мне! Я солью каждый с другими двумя –
Вняли и видели вы, ныне склоняйте чело!
 
Вот, наконец, он исчез, созданный мною чертог,
Все! И слеза потекла сквозь славословья полет.
Все ведь сначала бодры, вряд ли кто молвить бы смог,
Что он предвидел в душе, что окончанье грядет.
Больше не будет его! Только подобья во тьме,
Может быть, лучше стократ: это ль утешит меня?
Я же спасения жду, вечно лелея в уме
Бога, себя и любовь непреходящего дня.
 
Только к Тебе воззову, Неизъяснимая Речь,
Нерукотворных жилищ неутомимый Творец!
Ты ль переменой страшишь, вечность сумевший сберечь,
Ты ль не заполнишь Тобой призванных биться сердец?
Блага воскреснут навек, и не прейдет ни одно;
Зло – лишь зазор, немота, где зарождается звук;
Благо остаться благим, злое стать благом должно;
Здесь разомкнулась дуга, в небе восполнится круг.
 
Мысли пребудут, мечты, доброй надежды приют,
И не подобье, а суть; голос умолкшей красы,
Истины, мощи, добра в музыке вновь запоют,
Увековечится то, что родилось за часы.
Слишком высокий порыв, подвиг, сразивший сердца,
Страсть, что исчезла с земли, взвившись подобием птиц,
Запечатлели псалмы любящих или певца;
Бог им единожды внял, нам же – внимать без границ.
 
И поражение здесь – предвозвещенье побед;
Разве истаяли мы? Жди исполнения дней!
Пауза длится затем, чтоб звуки вышли на свет,
Смута вторгается в мир, чтобы им грянуть стройней.
Бремя сомнения снять, горе стерпеть нелегко,
Всякий страдалец своим водоворотом влеком,
Только немногим из нас шепчет Господь на ушко;
Как ни суди, ни ряди, с Ним композитор знаком.
 
Что же, пора подошла. Буду спокоен и горд.
Пусть и во мне, как вокруг, кротко царит тишина.
Дайте мне клавиши, чтоб снова исполнить аккорд,
Чтоб соскользнули в минор плавные полутона.
Так я в чужой стороне ноны достигну рукой,
Взор возведя к высоте, с коей сошел в глубину.
Замысел мой завершен, мне предназначен покой,
Жизни моей до-мажор: я отбываю ко сну.
 
 
РАВВИ БЕН ЭЗРА
 
Вместе со мной старей!
Лучших дождешься дней,
Сотворено начало ради конца.
Тот, Чья над нами власть,
Юным явил лишь часть,
Нам же готовит все – да не дрожат сердца!
 
Молвит ли на лугу
Юноша: «Сберегу
Лилию на потом, а розу сорву сейчас?»
Скажет он или нет,
Глядя на бег планет:
«Будет моим огонь, что превосходит вас?!»
 
Чаянье или страх
Не обратили в прах
Юность мою, и я не ропщу о ней.
Славлю сомнений мед,
Коего не поймет
Тот, чьи дрова мертвы без неземных огней.
 
Был бы убог наш век,
Если бы человек
Жил для одних забав, чуждый иных забот:
Празднества смолкнет шум –
И угасает ум?
Ищет ли сытый птах? Мыслит ли тучный скот?
 
Наша судьба одна
С Тем, Чья рука полна,
Кто не приемлет дар – только дает его.
Древо зажгут огни;
Ангелы нам сродни,
Только еще родней – щедрое Божество.
 
Примем своей рукой
Все, что смутит покой,
Чтоб не застыть, не пасть – только вперед идти!
В смеси отрад и мук
Туже натянем лук,
Будем сквозь страх дерзать, будем сквозь лень расти!
 
Сказанное на смех –
Верный исток утех:
Жизнь торжествует там, где поражений шквал.
Тщетных стремлений цель –
Вот утешенья хмель:
Я закоснел в скотстве, но до конца не пал.
 
Дух у земных скотов
Плоти служить готов,
Чтобы у рук и ног радость была полна.
Ты бы людей спросил:
В теле немало сил,
Чем же помочь душе, что на пути одна?
 
Память живет во мне:
Все я вкусил вполне,
Всяких даров расцвет я испытал в свой срок.
Дали мне взор и слух
То, чем питался дух.
Сердцу пора воззвать: «Жизни хорош урок!»
 
Вздрогнуть: «Хвала Тебе!
Смысл Ты явил в судьбе:
Видел я прежде мощь, вижу теперь любовь.
Праведен Твой закон:
К людям я был причтен.
Верю тебе, Творец, – лучшую суть готовь!»
 
Плоть нам всегда мила,
Только она влекла
Душу к земле, и ей сладок теперь покой.
Нам бы вкусить скорей
Больше, чем дар зверей,
Ведь превзошел его честью удел людской!
 
Незачем речь вести:
«Бился я во плоти,
Чтоб полноты достичь, превозмогая груз!»
Вскрикнем, как птицы, так:
«Не перечислить благ,
Тело душе сродни, радостен их союз!»
 
Так мне до зрелых лет
Юности дорог след,
Опыт борьбы с судьбой, хоть он и был жесток.
В прошлом остался зверь,
Мужем я стал теперь,
Скрыт до грядущих дней лишь божества росток.
 
Нужно мне отдохнуть,
Чтобы собраться в путь,
К вызову новых дел, что уготован мне,
Чтобы я знал в бою,
Робость изжив свою,
Что мне избрать мечом, биться в какой броне.
 
Список побед, утрат
Буду составить рад;
Золото не сгорит, если я все сожгу.
Станут хвала, хула
Мерой добра и зла;
В чем сомневался я, точно узнать смогу.
 
Так же в вечерний час
Вдруг настигает нас
Вспышки последний миг, что рассекает тень.
Шепчет Зефир в ночи:
«Эти прими лучи
И к остальным прибавь: так умирает день».
 
Так, не окончив труд,
Но отрешась от смут,
Я разберусь, сравню, чтоб приговор изречь:
Где-то был прав, горя,
Где-то смирился зря;
С прошлым сведя расчет, чаю грядущих встреч.
 
Нам позволяет рок
Только учить урок,
Делать назавтра то, что увидали днесь;
Так что трудись, смотри,
С Бога пример бери,
В чем ты узришь намек, да повторится здесь.
 
Прежде была пора
В жизни искать добра,
Чтобы творить, пока сила твоя свежа;
Старым же в пору знать.
Ты научился ждать,
Так, не робея, жди смертного рубежа.
 
Не усомнись ничуть
В Том, Чей безгрешен путь,
Как ты не споришь, что есть у тебя рука.
Пусть не смутят сердца
Больше слова глупца,
Словно в былые дни, да не придет тоска.
 
Кто был велик, кто мал,
Как ты их понимал, –
Всем отведи места в памяти навсегда.
Мир ли меня не грел,
Я ли других презрел, –
Годы рассудят всех, и отшумит вражда.
 
Кто же для нас судья?
Десять таких, как я,
Те, у кого моих стоят и взор, и слух,
Славят, что я хулю,
Кают, что я хвалю:
Если различны все, с кем согласится дух?
 
Наш ненадежный род
Ценит плоды работ,
Все, что вспоил собой взоров и сил родник.
Там, где оставил след
Этот превратный свет,
Что по душе ему, он и оценит вмиг.
 
Только груба рука,
Кисть не вполне ловка,
Чтоб об иных вещах мненье составил век:
Пусть недозрелых дум
Не воплощает ум, –
Этим работник плох, только не человек.
 
Тесная речь и труд
Многого не вберут,
И унесутся прочь прерванные мечты;
Все, чем не мог я быть,
Что не сумел явить, –
Боже, Гончар небес, это оценишь Ты.
 
Вспомнишь гончарный круг,
И постигаешь вдруг,
Что непрестанно мчит косный людской состав.
Глупо звучит кураж
В звоне заздравных чаш:
«В прошлое канет все, не упускай забав!»
 
Вечности, враг ума,
Не одолеет тьма,
Как ни меняйся мир, Бог и душа живут.
Тайный источник сил
Будет, и есть, и был:
Крутится колесо, длится усердный труд.
 
Сделал тебя Гончар
Силой житейских чар,
Этих событий ток не удержать никак.
Облик душе придать
Сможет Его печать,
Все испытает Он, всюду оставит знак.
 
Пусть молодой узор
Больше не тешит взор,
Незачем впредь ему твой обвивать сосуд.
Пусть черепов оскал
Устье твое обстал,
Сумрачней с каждым днем, предвозвещая суд.
 
Лучше взгляни в эфир!
Чашу несут на пир,
Факелов вспыхнет свет, грянут призывы труб.
Пенясь, течет вино,
В чашу войдет оно –
Сменится круг земли жаром небесных губ!
 
Как обойдусь тогда
Без Твоего труда?
Как бы ни тяжек был круговорот земной,
Ждал я, когда придет
Время конца работ,
Чтоб, нацедив вина, Ты насладился мной.
 
Ныне во мне сотри
Всякий изъян внутри,
Чтобы приблизить цель, чтоб не распалась твердь!
Замысел Свой сверши
С чашей моей души!
Слей воедино в нем юность, года и смерть!
Зарегистрирован
Бенни
Administrator
*****


б. Бенедикт

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2542
Re: Р. Браунинг и другие переводы
« Ответить #7 В: 06/27/08 в 20:47:28 »
Цитировать » Править

И, чтобы не переполнять ленту новостей, - маленький довесок из другого автора:
 
Рене Франсуа Сюлли-Прюдом
 
***
 
Пока у пристани покой
Царит на каждой каравелле,
Что им под женскою рукой
Качаемые колыбели?
 
Но ввысь взовьются якоря,
И женщин ждет пора кручины,
Когда в манящие моря
Уйдут пытливые мужчины.
 
И берег скроется вдали,
И лишь тогда на каравелле
Проснется тяга к колыбели,
К душе оставленной земли.
 
Оригинал: http://www.poesie-citation.fr/poesie-rene-francois-sully-prudhomme/stanc es-et-poemes/le-long-du-quai.html
Зарегистрирован
Страниц: 1  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать

« Предыдущая тема | Следующая тема »

Удел Могултая
YaBB © 2000-2001,
Xnull. All Rights Reserved.