Сайт Архив WWW-Dosk
Удел МогултаяДобро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите:
Вход || Регистрация.
02/07/23 в 04:49:26

Главная » Новое » Помощь » Поиск » Участники » Вход
Удел Могултая « Возвращение Телегона »


   Удел Могултая
   Бель-летр
   CRITIQUE ВОЗРОЖДЕННАЯ
   Возвращение Телегона
« Предыдущая тема | Следующая тема »
Страниц: 1 2 3 4  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать
   Автор  Тема: Возвращение Телегона  (Прочитано 12712 раз)
Guest is IGNORING messages from: .
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #45 В: 07/29/05 в 16:47:45 »
Цитировать » Править

Вот именно. Wink То-то мы, беотийские свиньи и их сочувствующие, афинян и не жалуем... Grin
« Изменён в : 07/29/05 в 16:48:06 пользователем: Kell » Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Antrekot
Bori-tarkhan
Живет здесь
*****


CНС с большой дороги

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 16204
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #46 В: 07/29/05 в 17:44:06 »
Цитировать » Править

on 07/29/05 в 16:47:45, Kell wrote:
Вот именно. Wink То-то мы, беотийские свиньи и их сочувствующие, афинян и не жалуем... Grin

Вы лучше спартанцев не жалуйте, оно здоровее будет. Smiley
 
С уважением,
Антрекот
Зарегистрирован

Простите, я плохо вижу днём. Позвольте, моя лошадь посмотрит на это. (c) Назгул от R2R
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #47 В: 07/29/05 в 18:45:42 »
Цитировать » Править

Одно другому не мешает... А с ближайшими соседями всегда проблемы... ну, это только Фемистокл утверждал, что "и сосед у меня хороший". Ибо афинянин был! Wink
(Кстати о спартанцах и беотийцах:  
 Главк Сминфиад из Орхомена был человеком мягкосердечным. Увидевши, как лакедемонянин сечет своего раба, Главк промолвил: "Остановись! побей лучше моего!"
(С) Из схолий к Херсию  Grin  )
« Изменён в : 07/29/05 в 18:49:10 пользователем: Kell » Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #48 В: 08/03/05 в 06:51:16 »
Цитировать » Править

Ну, это, наверное, будет уже предпоследнее...
 
 
ГОЛОВНЯ
 
Ну вот и все, Аталанта. Большая Охота окончена,
щетинистая шкура лежит у ваших ног,
охотники разъезжаются по домам до следующего общего подвига,
и мы с вами сидим у пылающего очага
тоже – в последний раз, наблюдая, как пляшет пламя,
веселое и равнодушное, вечное и бесстрастное,
пробегая проворными рыжими пальцами по усталым поленьям.
Сегодня я сам растопил очаг. На прощанье. Нам нужно расстаться
и уже не придется увидеться: вам – со мною, а мне – ни с кем,
потому что Большая Охота окончена, и мы уже не нужны.
Я благодарен вам всем за то, что вы собрались в нашу глушь,  
чтоб избавить чужую страну от накликанной на нее напасти.
Это придумал отец – он до сих пор уверен,
что его оплошность в обряде и измена дедовской вере
навлекли проклятье и кару на Этолию. Что ж, он – царь
и не вправе думать иначе. Но мы-то с вами ведь знаем,
что невозможно чужую беду развести руками
и что боги едва ли сочтут убийство дикого зверя
искуплением нашей, людской вины, не совсем даже понятой нами.
Мы могли бы уже привыкнуть к этим странным меркам Олимпа
и не сомневаться в том, что жертвою за Этолию
должен стать этолиец, а не иноземный герой, забредший на огонек
и поднятый на клыки зверем с медной щетиной.
Этолиец – нет, Аталанта, я не имею в виду
тех двоих чванных болванов, моих бестолковых родичей:
я заколол их совсем не поэтому – просто они
обидели вас, а это было мне больно,
и к тому же, веселые, пьяные, бравые, были так тупо уверены,
что после смерти вепря Этолия не грешна
и больше того – заслуживает сугубого уважения
за организацию подвига. Их простодушная гордость меня полоснула – и тут же
другая боль запустила когти в тело мое,
не позволив мне даже понять, зачем я вонзаю копье
в эти широкие и так обидно здоровые груди.
Другая боль... Я вам хочу рассказать
то, о чем никогда не говорил никому –
и может быть, это хотя бы в какой-то мере
искупит вину мою перед вами.
Не возражайте, не надо –  
я должен договорить, покуда не догорели
поленья в пылающем пламени, откуда глядят мне в глаза
горячие и золотые глаза саламандр.... Я видел
человека, который однажды принял взгляд саламандры,
не отведя своего. Он был выжжен весь изнутри,
словно полая статуя, словно дуплистое дерево
и так осторожно ступал по земле, чтобы не потревожить эту гулкую полость...
Но это неважно, и я хочу рассказать о другом.
 
Мне было только семь лет, когда я заболел впервые
непонятным недугом, запустившим горячие когти
в печень и в мозг мальчишки, еще не умевшего думать,
еще не умевшего отличать алого бреда от яви.
Я лежал на медвежьей лежанке и мерз, обливаясь потом,
дав материнской ладони обхватить мой бессильный кулак
и глядя на отсветы пламени на стропилах и балках,
плясавшие ту же священную, непонятную пляску,
что и сегодня. Перед моими глазами качались
стены чужих городов, хребты невиданных гор,
и мерно двигались весла непостроенного Арго
в густом и багровом море, и незримые великаны
перебрасывались моим мозгом, словно ореховым ядрышком,  
в такт материнской песне. Внезапно песня сгустилась
  и заклубилась красным, как капля вина в воде,
и в отблесках очага передо мной поднялись
три огромные женщины с пламенем вместо лиц –
с куделью, с веретеном и с ножницами. По тому,
как матушкина рука дрогнула, я догадался, что и она их видит.
«Мальчик болен», - сказала одна (а может быть, просто подумала),
а другая кивнула: «Но это не страшно. Он сильный,
он вытерпит боль, которая не оставит его до конца,
но он станет больше всех в последних трех поколеньях,  
и жизнь его неподвластна будет руке человека
или тех, на Олимпе». Им откликнулась третья,
лязгнув жаркими ножницами: «До конца. Но конец его близок,
и когда догорит головня в очаге – он умрет». Я скосил глаза,
чтобы нащупать глазом ту головню в очаге – и не мог ее не узнать –
а когда опять посмотрел на этих трех великанш, их уже не было.
  В ту же минуту
матушка, руку мою отпустив и плеснув покрывалом, как крыльями,
бросилась к очагу и голой рукою из пламени выхватила головню,
сбила огонь, обняла ее, словно ребенка, и спрятала в кованый черный ларец
(и я запомнил, куда она этот ларец поставила).
Вот почему, когда я смотрю на огонь, Аталанта, –как, например, сейчас, -
мне и жутко и упоительно ожиданье увидеть
три Судьбы, запятнанных отблесками, словно тягучей кровью –
    но больше я их никогда не видал.
Может быть, эта попытка не дать совершиться тому, что должно совершиться,
и есть этолийский грех – нарушение властной воли
тех, кто старше людей и богов. Может быть, и не так –
не случайно ж они явились тогда... Не знаю, не знаю...
 
Я поправлялся – медленно и не вполне,
но привыкая с каждым днем и с каждой неделей
к этой боли, сжимающей сердце и языком шершавым лижущей мозг –
силы ко мне возвратились, а боль не ушла.
   Мне было четырнадцать лет,
когда, обогнав товарищей на песчаной дороге,
я вбежал в матушкин терем. Ее тогда не было дома – гуляла с сестренкой,
и я оробел, как всегда перед нею, перед запахом этим глухим,
мерцающим, словно сумрак, словно угли под пеплом, безмолвием
и немыми портретами деда и бабки. Время капало с балок
густо и медленно, словно венозная кровь,
и окутывало, словно слоем прозрачной влаги, ларец потайной в изголовье.
За спиной, за дверьми, товарищи подтянулись, толпились, галдели (а здесь было тихо) –
и слушал я время и боль, текущую жгучей отравой по жилам,
когда кто-то из них произнес: «Ну что же с того, что он нас обогнал –
он ведь сын бога Ареса, а может быть, Диониса».
Другой мой товарищ шикнул, они ушли. Я остался. Вошла моя мать,
Большая, как старое дерево – первый взгляд на ларец, второй – на меня.
«Мама, - спросил я, - чей я сын?» Она поняла вопрос,
но спокойно ответила: «Мой», - и этого было довольно.
 
В одной пограничной стычке (мне было, наверно, шестнадцать)
чье-то копье меня гулко ударило под сосок,
пробило броню и отскочило от тела; с тех пор остальные бойцы
меня ненавидят – и я могу их понять,
они ведь не знают, как жжет меня та старая, вечная боль –
только сестра и матушка (отцу всегда было некогда,
он слишком старался всем доказать, что главный в стране все же он).
Я боролся с болью, как борются со змеей,
Движением мысли или напряжением тела
Разгибая тугие кольца, разжимая жесткие челюсти,
Сдавливая чешуйчатое шершавое горло, заставляя ее уставать –  
И краткие эти победы мне были дороже любых ратных или охотничьих подвигов.
Иногда она засыпала, и я становился легким, как огонь или воздух,
глаза различали каждый лист на дереве во дворе,
уши слышали, как прорастает зерно сквозь глухую землю,
ноздри чуяли запах смолы, разогретой солнцем, или соли морской...
Но ненадолго: она пробуждалась, всегда неожиданно и неотвратимо –
стоило глазу наткнуться на кривой оловянный подсвечник,
или узоры случайно упавшей нити,
или зазубрину на клинке, или влажный след на столе
от давно осушенной чашки – и вновь начинался бой,
единственный бой, в котором я не был неуязвим, хотя оставался бессмертен.
 
Не вздумайте только жалеть меня.  
Смотрите, как быстро бегут по поленьям оранжевые саламандры,  
смотрите, как делают бурое – черным, а черное – серым.
Я просто хотел объяснить, почему не могу сейчас даже с вами уехать отсюда,
почему другим суждено бросать золотые яблоки под легкие ваши ноги.
Грех – бежать от судьбы, и стыд – из-за этого быть почти что бессмертным
и из муки своей растить ненужную гордость.
 
Когда во время охоты прянул вепрь на вас (на тебя – теперь уже можно так),
И я ему бросился наперерез, подставив бедро клыку,  
а клык, как следовало ожидать, бессильно скользнул по коже,
дешевой была эта доблесть,
и через копье я почувствовал толчки кабаньего сердца,
я понял: кабан – не судьба, а знак. И ты – не судьба, а знак,
знак судьбы, золотой и протяжный сигнал отбоя, -
и его я и слушал, его я только и слышал, когда пронзил тех двоих,
когда, зайдя в комнату матери (она была у отца,
хлопотала о похоронах почетных для братьев), открыл ларец
и взял в ладони тяжелое, как свинец, как судьба, полено –
   и оно на меня посмотрело.
 
Веселое пламя, почти погребальное пламя звенит в очаге,
как пчелы, чей мед и яд уже смешались со временем...
Отнеси эту шкуру в храм Артемиды – пусть и дальше будет считаться,
что вепрь был карой богини за небреженье обрядом.
Дай мне руку, и помолчим. Нет, прошу тебя, больше ни слова –
я молча жил и молча хочу попрощаться, сказав уже слишком много.
Если бы боги послали тебя, как знак, это было бы слишком жестоко –
к смерти любовью звать. Но это были не боги –
та, доолимпийская Троица... наверное. Я не знаю,
да и не важно – главное, что мне пора.
Что ж, пора!
Теперь ступай. И зайди к сестренке перед дорогой –
ты ей очень понравилась, а она – хорошая девочка
и всегда понимала меня, хотя ей только двенадцать,
а это нелегкое дело – понимать, что такое боль.
Будь счастлива, Аталанта – ты сильней меня, ты сумеешь.
Иди же. Оставь нас с огнем для последнего разговора.
Он уже кроет пеплом красные раскаленные уголья,
Покаянным пеплом моей невольной вины.
Уходи и оставь нас, пожалуйста. И прости – и меня, и огонь.
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
nava
Beholder
Живет здесь
*****


Несть глупости горшия, яко глупость.

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 1508
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #49 В: 08/03/05 в 08:53:32 »
Цитировать » Править

Один из моих любимых мифов, однако...
Зарегистрирован
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Филоктет
« Ответить #50 В: 08/09/05 в 07:14:46 »
Цитировать » Править

Эта громадка, наверное, последняя будет...
Филоктет
 
 
      Что услышал Неоптолем
 
 
Ты постарел, Одиссей. А Ахилл изменился так мало –
впрочем, это, конечно, не он: ведь Ахилла убили. Откуда я знаю? Неважно
для тебя, мальчик – просто ты сам еще слишком многого (не обижайся) не знаешь
и не узнаешь – твоя судьба легче, чем у отца.
Он не хотел идти на войну. За ним, как за мною сегодня, приплыл Одиссей
с Диомедом, твоим двойником, усталым от прошлой войны,
и затрубил в тот рог, который не мог не напомнить Ахиллу о том,
что он – Ахилл. С тобой – по-другому; ведь за тобою послали
как за залогом победы – одним из залогов, не главным, но необходимым,
чтобы достойно окончить то, что когда-нибудь назовут
мифической древностью. Твой отец начал последнее действие, чтоб не дожить до финала,
чтоб не увидеть занавеса и не услышать последнего марша
анапестов судьбы. Ты услышишь их – может быть, даже произнесешь, хотя ты и не разговорчив
именно потому, что не видел начала войны. Для тебя одного Елена,
когда ты встретишь ее в красных отблесках рушащегося величия,
будет усталой и немолодой, сорокалетней накрашенной дамой (и ты удивишься
нам, пошедшим когда-то сражаться во имя ее; и ты будешь гордиться
тем, что отец твой пошел не ради нее – ради друга. Но ты и его
не сможешь понять – у тебя будут женщины, чем-то даже похожие
на нее (насколько дочь Менелая может казаться похожей на Зевсову дочь),
но друзей у тебя не будет. Ни одного. Никогда.
Друзья – не для вашего поколенья; и только один из вас
найдет своего Патрокла, и это будет твой враг. Но не будем о нем. А Елена –
она одна увидит весь пятый акт, с начала и до конца, все время в партере
(так же, как спутник твой нынешний – вечно на сцене; о хоре пока умолчим).
Знаешь, ты мог бы продлить наше время еще на сто поколений,
но не продлишь – не по своей вине, а лишь потому, что мать твоя – не Елена.
Впрочем, сын Ахилла с Еленой – этого быть не могло,
этого не допустили бы – даже не боги, а те, кто сильнее богов,
те, кого ты никогда не поймешь, не узнаешь и даже, скорее всего, не решишься увидеть.
Впрочем, не будем об этом. Тебя ведь послали за мною и луком Геракла?
Кто предсказал, что без нас Трою не взять? Едва ли Калхант,
он для этого глуп. А впрочем, если судьба говорила устами Калханта,
он был этому рад – тому же, чем ты недоволен в душе, чему рад Агамемнон:
значит, для взятия Трои недостаточно сына Ахилла. И это действительно так,
не обижайся. Из всех трех условий победы тебя все равно позабудут последним,
а первым – меня: я этому рад, потому что так надо.
Надо – самое тяжкое слово для смертных, да и для богов:
его так трудно принять, что возникает желанье понять, объяснить, оправдать,
измерить своею скудною мерой. Впрочем, как раз для тебя
это – пока – еще просто: месть слишком незамысловата,
месть иноземцам за гибель отца – вдвойне; это проще, чем даже сражаться за славу,
как твой отец, погибший за будущую Илиаду.
Но твоему поколению выпадет тяжкая и незавидная доля
усложнения мести: сначала твоему двойнику и врагу, а потом и тебе.
Впрочем, и этого ты не поймешь – и в этом-то и заключено твое счастье,
равное, может быть, счастью Геракла: вершить, не понимая свершенья, не зная сомнений
(о страхе я не говорю – его одолеть слишком просто и неинтересно).
Нет, у тебя никогда и ни в чем не будет сомнений, мальчик. Ты неподходящий герой для трагедий.
 
Как, например, сейчас: лгать мне или не лгать – разве это хоть сколько-то важно
для того, кто не знает (а может быть, и никогда не узнает), зачем
должен я явиться под Трою и сделать единственный выстрел?
Единственный – не потому,
что, сделав два, я стал бы славнее тебя или даже отца твоего, и не потому –
по крайней мере, с твоей точки зренья, - что нужен только один:
просто, когда я был брошен на Лемносе, когда змеиный укус
отнял у Филоктета грядущую славу и дал грядущую мудрость,
я заболел. Как видишь, еще и сейчас хожу с костылем, а тогда вообще только ползал.
В те печальные дни, в тот давний рассвет, когда, очнувшись от жаркого бреда,
я увидел в жемчужной дали, над серым – серым, как небосвод – неприветливым морем
на горизонте последние тени родных парусов и понял, что брошен,
первая мысль (и самая страшная мысль) пронзила меня:
вот теперь, чтобы выжить (тогда я считал, что выжить – это достаточно важно), я должен
бить по птицам и ланям, по кабанам и волкам из того заповедного лука,
из которого я за тридцать лет со смерти Геракла
не выпустил ни стрелы, потому что такая стрела не нашла бы достойной цели.
Знаешь, тогда своих спутников я ненавидел больше всего
не за предательство, а за осквернение лука Геракла моими руками.
Но тогда я был молод – всего лишь вчетверо старше тебя, -
я хотел жить, хотел доказать то ли эллинам, то ли всем людям,
то ли богам, что моя воля к жизни сильнее всего
(к жизни, которую лишь накануне, терзаясь пылающей болью, я так проклинал).
Я стал стрелять. И ни разу, конечно же, не промахнулся,
но никогда не забуду, как первую птицу пронзила стрела в сером небе:
вскрикнув по-человечьи, она внезапно взвилась,
 за облаками исчезла, словно летела к Гераклу,
чтобы пожаловаться (так мне показалось) на то,
ради каких пустяков его оружье тревожат –
и оттуда упала, и канула в серое море, с собою стрелу унося.
Ты поймешь, ты должен понять это, мальчик: ведь эти доспехи Ахилла
тоже не даром достались тебе –  
хотя только лет через десять узнаешь, какою ценою,
как был хитер Одиссей, добровольно от них отказавшись.
Многие стрелы вот так канули в море.  
Другие погибли в ущельях, куда я спуститься не мог.
После, когда я уже ходил с костылем, я пытался найти их – но тщетно:  
быть может, они
в змей превратились. Потом еще восемь стрел
я был должен отдать в приношение... как бы тебе их назвать? –
местным богам. И теперь лишь одна у меня и осталась.
 
Я приеду под Трою с тобою, мой мальчик, и с луком Геракла,
натяну тетиву и выстрелю, и попаду, и убью –
и за этот мой выстрел ты возненавидишь меня, потому что будешь уверен,
что я украл у тебя эту жертву.
Но через несколько лет сам поймешь, почему
я это сделал. Пожалуй, не «почему», а «зачем». Сам поймешь. Я тебе не скажу.
После войны мы расстанемся. Да и под Троей едва ли хоть раз обменяемся словом,
так что воспользуюсь случаем, чтобы сказать тебе то, что я должен сказать:
не сомневайся, мой мальчик. Не порть для потомков свой образ.
Ты за всю жизнь не совершишь ни единой ошибки (за это тебя и невзлюбят) –
только однажды ты очень захочешь ее совершить, но не сможешь: поправят.
Тут-то тебе и конец. И не только тебе – всей эпохе,
Времени нашему. Все. Дай мне костыль, и идем.
 
Что услышал Одиссей
 
Ты постарел, Одиссей. Даже странно – я думал, такого, как ты,
может состарить лишь ожиданье.
Конечно, уже десять лет ты ждешь – не падения Трои,
а возвращенья домой, к сыну, к жене; ведь скитальцы вроде тебя
больше всего ценят родину, дом и кров; может быть, только двое
так не хотели идти на войну: ты и тот мальчик, который первым погиб
вместо тебя. И все-таки ждать возвращения вместе с другими
(теперь-то война уже всем надоела, кроме юнцов вроде этого твоего
спутника, апаптированного Ахилла, не знающего, как и зачем он погибнет)
легче, чем одному – а еще десять лет тебе ждать одному.
Впрочем, в отличие от Неоптолема, с тобой я могу говорить
не об одном тебе да Ахилле – ты любишь играть с людьми и богами,
тебе интересны другие. Мне тоже, но по-иному:
я умею быть благодарным, в том числе и тебе,
и остальным, кто бросил меня здесь когда-то стрелять из Гераклова лука
птиц и оленей; думаю, ты и подговорил их так сделать –
быть единственным лучником с настоящим оружием все же приятно,
а мой лук был славней твоего. И будет славнее, но не огорчайся:
славе такой не завидуют. Ты застрелишь десятки,
я – одного; но ты убивал и убьешь лишь людей, я – всю нашу эпоху
и потому-то Гомер не захочет писать обо мне.
 
Знаешь, почти что два года я думал, что остров необитаем
(я говорю про людей). Целый год я здесь прожил один,
без человеческих лиц – только скалы, и море, и птицы. И змеи.
После причалил корабль – на нем плыл высокий старик,
мрачный, прямой, как маяк, в котором чудовищной бурей
погасило огонь – и он разводил его снова, но это уже было пламя
ненависти, а не любви. Кажется, бурей был ты,
ты погубил его сына, терзаясь тоскою по дому и мучась сознаньем,
что твоя хитрость, уменье играть другими, твое подражанье богам
вдруг оказались слабее того, что в тебе – человечье.
Этот старик ненавидел тебя, ненавидел людей и считал, что и я ненавижу
Тех, кто бросил и предал меня. Он кричал: «Поедем со мною,
Женщины любят несчастных, и мы отомстим, и ты станешь
Агамемноном тыла, ты станешь царем всей Эллады!»
Что я мог возразить? Только лишь покачать головою
и сказать: «Не хочу; я предан, но я не предатель».
Он вздохнул: «Что ж, прощай. Ты свободней меня.  
Надеюсь, что нам не придется
встретиться больше». Потом он уплыл, и я снова остался один.
 
Через два года меня разыскала старуха – она собирала здесь хворост
для алтаря и узнала мой лук. Она помнит Геракла,
помнит Ясона, который любил ее здесь почти месяц,
помнит поход семерых против Фив и другое, что, может быть, много важнее.
Я проснулся от взгляда ее; она долго молчала,
даже не слушая слов, что кричал я (язык мой с отвычки еще спотыкался),
произнесла: «Ты похож на ребенка – его я кормила когда-то в Немее,
там его тоже змея укусила... Он умер и стал – больше бога.
Думаю, ты с ним увидишься».
Мне было трудно понять ее – просто был счастлив, что уже не один.
«Ты никогда не один, - покачала она головою, -
и никогда не будешь один. Никогда и нигде. Очень скоро
и тебя позовут так, что ты это услышишь». Она не ошиблась, но это
не для тебя, Одиссей. Ты с рождения был слишком взрослым,
чтобы услышать наш зов, и слишком верил в себя,
слишком был собою самим –
не землею, не ветром, не морем, не птицею и не змеей;
таким ты и будешь, и в этом величье твое и несчастье.
Ты не Ахилл, ты умеешь и любишь обманывать смерть,
но никогда не поймешь ее, не избежишь ее страха,
не сможешь стать другом и жизни, и смерти
одновременно, и в том ни вины твоей нет, ни беды –
лишь судьба твоя: быть человеком.
 
Нет, не перебивай: я вижу, ты смотришь на лук. Не беспокойся,
Не думай, что я хочу заговорить тебе зубы,
 отвлечь на тебя самого, обмануть, помешать
выполнить то, зачем ты прибыл сюда. Как занятно:
трое начали эту войну, и один из них нынче ко мне присылает второго,
чтобы я пришел и убил третьего.
Так суждено, так оно и случится,
но не спеши, Одиссей: нетерпенье тебе не к лицу, ты же знаешь.
 
Кстати, о нетерпении: недавно тут побывал
Витязь с дальнего Юга, огромный, грозный и мудрый,
Черный Сын Алой Матери, черный Ахиллов двойник по дороге под Трою.
Странным казалось его появление здесь – как будто скала сошла с места
и поплыла по волнам, чтобы найти свою песню.
«Что тебя манит под Трою? – спросил я. – Елена? Победа?» –
«Нет, спокойно ответил он. – Мне суждено там погибнуть.
Я тороплюсь: мне сказали, что скоро Ахилла убьют».
Он был прав – и успел стать последним, кого тот сразил.
 
Но, конечно, ты не такой –  
ты все успеешь как раз если не будешь спешить,
и многие захотели бы с тобой обменяться судьбою, если бы знали свою –
но они не хотят ее знать, они боятся прислушаться
к пению птиц, понять смысл стрекотанья цикад в жаркий день на краю поля боя,
увидеть, куда направляет их тень крыла промелькнувшей чайки,
отраженье весла в воде. Да и те, кто решился узнать
или случайно узнал – как случайно можно в лесу набрести на тропу
с собственными следами, хотя ты здесь и не проходил –
никогда и ни с кем не сумеют ни тропой обменяться, ни знаньем о ней.
Две недели назад
здесь побывала царица – та, с чьих слез началась война,
высокая и прямая, как мачта под пурпурным парусом, источенная древоточцем.
Кое-что она знала – как будто нечаянным словом
задела за дверцу шкафа, проходя по жуткому дому под безглавыми львами:
дверца, скрипнув, качнулась,
выпал свиток, и развернулся у ног, и она не смогла не прочесть.
«Им нужен твой лук, - сказала она, - и им нужен ты, Филоктет:
я, сестра Елены Троянской – ты-то должен помнить ее – тайно от обеих сторон
пришла, чтобы встать перед тобой на колени,  
чтобы дать тебе все, что захочешь,
чтоб умолить: не отдавай им лук! Не кончай войны!
Я не хочу бояться сына – я не хочу
ненавидеть дочь – я люблю их – я не хочу убивать
мужа, которого ненавижу, но знаю: должна. Не сейчас, Филоктет, не сейчас!
Подари мне хотя бы год – или два: вдруг я сумею простить его?
Вдруг он будет убит на войне шальною стрелою? Вдруг...» –
«Не сможешь, - сказал я. – Не будет». Она прикрыла глаза,
встала, закусила губу и глухо промолвила:
«Тогда отдай им лук поскорей – я сама отвезу тебя к Трое.
Я не могу больше ждать». –
«Сможешь», - ответил я
и – сам не знаю, как это получилось – погладил ее по кудрям.
Она отшатнулась – вспыхнула – побледнела – смолчала – ушла;
парус исчез вдали – как когда-то те паруса.
 
Она достойна сестры – тоже сумела принять
(хотя и не так легко) каменное это «надо». Оно и раздавит ее.
Я сел вот здесь, у пещеры. Небеса налились синевой, потом покраснели, потом
ночь прошила их звездами, и я понял: теперь уже скоро.
Еще десять, пятнадцать лет – и кончится наше время.
Мы выживем, одиссей. Мы увидим, как это будет. Я вижу – уже сейчас.
Дай мне костыль, и идем.
 
Что услышал сам Филоктет
 
Ты постарел, одиссей. А юность Ахилла воскресла
в сыне Ахилла – странный закон этого странного мира:
возрождается лишь простое и лишь еще более упрощенным –
твой сын не будет таким, как ты, и когда через десять лет
кто-то из бывших твоих товарищей – Менелай или Нестор, или даже ты сам –
внезапно встретится с ним, едва ли поймет по лицу, по глазам, по речам,
что это – сын одиссея... может быть, к счастью. И даже
может быть – к твоему: ты из той половины людей,
кто тяготится тягой своей к продолжению рода,
зная, что дети толкнут их на смерть или несут в себе смерть
собственной вашей неповторимости. Мне легко говорить,
понимаю: ведь я бездетен и останусь бездетным.
Но я плачу за это стократной ценою: мудрый яд той змеи
дал мне видеть их судьбы – людей, их детей, их внуков и дальних потомков –
словно свою судьбу,
танцующую саламандрой под мельничным колесом вечности.
 
Кажется, вам объяснили, что я ненароком ступил
на заповедные земли лемносской нимфы, а там обитала змея.
Я понимаю – местные не могли сказать вам иного; и я уже местный,
и даже если открою вам, что это была не нимфа,
и змея та была не сторожем – вербовщиком, глашатаем с приглашеньем –
вы не расслышите, вы не поймете. Я по глазам читаю:
вы видите перед собою калеку, которого предали десятилетье назад,
не ожидая, что добрая воля его вдруг окажется так же нужна вам,
как и сам лук Геракла – что эта добрая воля и есть его тетива.
Старший из вас хочет меня обмануть, оплести (даже не ради победы
греков под Троей, а ради собственной надо всеми,
кого коснется его раздвоенный язык);
младший – ему-то мое участие горше, хоть он пока и не знает,
что мой выстрел его приведет к неудачному подвигу –  
подвигу выше отцовских –
хочет меня убедить своей чистотою и славой Ахиллова имени.
Что ж, пусть каждый считает, что это ему удалось, пусть взваливает на себя
Тяжкий пурпур победы – но я-то знаю, что он не ваш и не мой,
Знаю и большее: что на земле вообще не бывает побед  
(как, впрочем и поражений) –
Даже побед над собою, какую когда-нибудь мне припишут ваши потомки.
 
Среди тех, к кому меня привела змея,
среди подземных вершителей вечных законов Вселенной
нет победителей и побежденных – хотя многих из нас причисляли
к тем и другим. Слепой разгадчик чужих ненужных загадок
и дева крылатая, что позвала его к нам со скалы
(двадцать лет он искал разгадку своей разгадке);
пророк, предсказавший гибель себе и тоже землей поглощенный –
он и воздвиг здесь когда-то алтарь  
тем, к кому ему самому предстояло присоединиться,
дав им тайное имя кабиров, -  
и младенец, вдвойне упоенный ядом и молоком и упокоенный словом пророка,
и земляк его, Каменный Лев, и победитель Льва,  
для которого я отодвинул когда-то засов  
нам обоим сужденных ворот – огненных и ядовитых
врат познания и приятья всего, что было и будет, -
и десятки других, о которых не сложат легенд и быстро забудут были:
все они победители, все – побежденные, все – ни те, ни другие,
ибо познали цену того, что зовут победой.
 
Звон тетивы, и стрелок, пораженный стрелою,
и деревянное чудище, гудящее медным нутром,
и блик пожара на шлеме, и руки на алтаре,  
искромсанные мечом, который им не удалось отклонить,
маяк, манящий на смерть, и кровь на полу купальни,  
остывающая быстрее, чем в бронзовой ванне вода,
и длинные песни сирен, как поющие змеи,
оплетающие истерзанный собственной хитростью мозг
(звуки, которые слышавший обречен вспоминать всю жизнь,
чтоб никогда не суметь повторить, узнавая их ежеминутно
в свисте ветра, блеяньи стад и звоне пробитых доспехов) –
и последний самоубийственный долг перед медным кумиром,
когда те руки, иссеченные в давно сгинувшей Трое
твоим захмелевшим клинком, разорвут тебя на куски,
и длинные строки Гомера  
(он, может быть, тоже придет к нам, но это случится потом) –
все это великое Дело, это Большая Игра
мира с самим собой, и выиграть в нее невозможно,
но если нам повезет –  
нам, игральным костям, трещащим в стакане Вечности, -
мы сможем понять, почему мы выпали именно так.
 
Но вы не слышите этих моих бесполезных слов,
не видите тщетных сполохов моих бесстрастных видений –
ваши глаза приковал к себе лук, словно следующее поле,
на которое сдвинутся фишки в короткой вашей игре.
Белые пальцы твои, Одиссей, невольно сгибаются, словно
чувствуют тетиву, которую им не натянуть никогда;
серые очи Неоптолема ищут призрак отца
в скрещеньи вечерних ветвей, в предутреннем шорохе трав,
в дальней рыбачьей песне и в блеске закатных лучей
на рукояти меча и на моем плече –
призрак отца, зовущий к отмщенью, тема на тысячи лет.
 
Я поеду с вами под Трою, хотя мне было бы проще
выстрелить прямо отсюда – стрела бы нашла свою цель;
я пройду по пылающим улицам, где огонь осушает кровь
и вдоль тротуаров текут ручейки серебра и бронзы;
я подниму фиолетовый парус на старой своей ладье,
который последним тогда скрылся за горизонтом, уходя без меня под Трою –
и поплыву на запад, на Запад, по серо-зеленым волнам,
чтобы в конце концов ступить на теплую землю
и повесить на стену нерукотворного храма
этот усталый лук.
И разметанные ненастьем спутники давних походов,  
волей ветров занесенные на западный полуостров,
будут считать, что я не желаю с ними встречаться,
потому что таю обиду.
А еще через годы, через десятилетья,
может быть, через века – искатель древнего знанья
или просто грабители разроют мою могилу и увидят: она пуста.
А потом меня позабудут,
даже имя мое (я и сам позабуду его), и все, что останется миру
от Филоктета – след стрелы в синеве  
и траектория кости, вылетающей из стакана,
чтобы лечь и вместе с другими предсказать короткий отрезок пути
этого старого, вечного и бесцельного мира.
 
Ваши гребцы устали нас ждать; уже темнеет; пора.
Вместе со мною проститесь с этим островом, где судьба
пробивается из земли, как журчащий холодный ручей.
    Ты забудешь его, Неоптолем; а ты, Одиссей, слишком часто
будешь  его узнавать в других островах.
Последний из них будет зваться Итакой.
Дай мне костыль и идем.
 
Что услышал лук Геракла
 
Это произошло на десятом году моего благого и тягостного изгнанья,
унижения и очищения перед высокою службой Судьбе
и возвращением к истинному Господину.
День весенний и теплый был в то же время влажен и свеж,
зыбким паром дышали ущелья; над морем клубился туман,
обнимая заметную лишь по его же сгущенью одинокую мачту.
Мой молодой господин
вышел со мной из пещеры, опершись на костыль –
уже привычная боль, цена призванья его, кружила по ране,
как змея по гнезду своему. И из тумана шагнули навстречу
два его соплеменника – старший, усталый и мудрый
тою земною, самолюбивою мудростью, которой не знал никогда Филоктет,
как не знал и Геракл (и эта-то схожесть
и привела одного когда-то к костру другого) и младший –
рослый мальчик, прямой, как стрела с неотравленным жалом,
и широко открытые серые очи его
шарили по туману в поисках славы и мести, как всюду
(откуда ему было знать,
что на острове нашем не бывает ни славы, ни мести).
Мой господин их узнал и остановился; потом опустился на камень
и посмотрел долгим взором – им показалось, на них, -
гладя коричневым пальцем с толстой ракушкою серого ногтя мои тугие рога.
И все трое молчали; вокруг было очень тихо,
только пенье неведомых птиц и далекие звуки свирели
невидимого пастуха, и влажная ласка тумана им омывала ступни.
 
Все трое молчали, все трое, казалось, слушали чьи-то слова –
то ли слова моего господина, то ли свои же мысли,
то ли веление Тех, кто призвал их сюда. Очень долго
это молчанье кружило меж ними; умолкла пастушья свирель
и разомкнулся туман, открывая лиловое судно
и пропуская к нам чуть приглушенную грустную песню гребцов.
Небо неспешно темнело, как тяжкая гроздь винограда,
и наконец молодой господин мой вздохнул и к кому-то из них обратился:
«Дай мне костыль и идем».
Молодой ему подал костыль, и втроем они стали спускаться к заливу,
и между ними в усталой руке Филоктета плыл Я,
плыл навстречу последнему выстрелу
и – наконец-то! - покою.

Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #51 В: 02/17/06 в 18:47:29 »
Цитировать » Править

В качестве приложения:
 
Крутись, клубок, крутись! Наматывайся, нить!  
Следи за ней, заплаканная пряха.  
Ведь каждый обречен кого-то пережить.  
Нетороплива жизнь, как черепаха.  
 
Нескоро прозвенит Гермесова струна,  
Сомнительна грядущая награда;  
А жизнь еще длинна, беззвучна и скучна –  
Прими, терпи: наверное, так надо.  
 
Крутись, клубок, крутись, и пеленай весну,  
И различить не дай в минувшем мраке  
Как с белого коня в зеленую волну  
Сын падает, клубящийся, как факел…
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Antrekot
Bori-tarkhan
Живет здесь
*****


CНС с большой дороги

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 16204
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #52 В: 09/22/07 в 16:37:19 »
Цитировать » Править

Перечитав.  Все-таки очень хорошо.
 
С уважением,
Антрекот
Зарегистрирован

Простите, я плохо вижу днём. Позвольте, моя лошадь посмотрит на это. (c) Назгул от R2R
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #53 В: 09/23/07 в 01:56:40 »
Цитировать » Править

Спасибо. Мне вот тоже нравится. Smiley
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
passer-by
Завсегдатай
****


Идут по земле пилигримы...

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 194
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #54 В: 11/04/08 в 14:04:47 »
Цитировать » Править

Вот ведь как бывает! Прочитала снова всё это спустя где-то года полтора. И появились какие-то новые звучания. Странно.
 
"Мы научились чувствовать, где север,  
И обходиться без воды и пищи,  
И видеть в самых темных закоулках,  
И выбирать недолгого царя.  
 
К нам раз в семь лет приходит пополненье –  
Афинские мальчишки и девчонки;  
Мы учим их бродить по коридорам  
И не искать себе пути назад:  
 
Ведь если что-то вечное бывает,  
То это наши арки и колонны,  
И переходы, и долги, и страсти,  
И весь наш каждодневный Лабиринт".
 
А если ещё через 2 года почитать? Появятся новые аккорды?
Спасибо, Kell!  
Зарегистрирован
Страниц: 1 2 3 4  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать

« Предыдущая тема | Следующая тема »

Удел Могултая
YaBB © 2000-2001,
Xnull. All Rights Reserved.