Удел Могултая (https://wirade.ru/cgi-bin/wirade/YaBB.pl)
Сконапель истуар - что называется, история >> Большой Вавилон >> Владимир Зенонович Май-Маевский
(Message started by: Vagram на 03/04/08 в 13:46:06)

Заголовок: Владимир Зенонович Май-Маевский
Прислано пользователем Vagram на 03/04/08 в 13:46:06
Мне не удалось установить авторство этого очерка. Могу лишь сказать, где я его нашел: в коллекции электронных материалов по Гражданской войне, которую собрал большой знаток этой темы Андрей Валентинович Шмалько. Так или иначе, очерк (вместе с его героем!) мне очень понравился. ИМХО, яркий образ командующего Добровольческой армией передан здесь превосходно.

* * *

ВЛАДИМИР ЗЕНОНОВИЧ МАЙ-МАЕВСКИЙ

(1) Владимир Зенонович Май-Маевский - Генерального Штаба генерал-майор. Родился в 1867 году. Окончил 1-й кадетский корпус, Николаевское инженерное училище (в 1888 г.). С 1888 г. в Императорской армии. Окончил Николаевскую Академию Генштаба (в 1896 г.). Первую мировую начал, командуя 44 пехотным Камчатским полком, затем бригадой 11 пехотной дивизии, с 1916 года - 35 и 4 пехотными дивизиями; после Февральской революции - командир 1 Гвардейского корпуса, генерал-майор Генерального Штаба. За германскую войну награжден Анной, Владимиром, Станиславом 1-й степени, золотым оружием, Георгиевскими крестами 3-й и 4-й степени, солдатским Георгиевским крестом с веточкой.

(2) В Добрармию вступил весной 1918 года на Дону, зачислен рядовым солдатом в Третью стрелковую ("Дроздовскую") дивизию (так начинали и другие генералы ВСЮР). После ранения Дроздовского в ноябре 1918 года назначен Деникиным врид начдива, затем, по смерти Дроздовского в январе 1919 года - начдивом; 19 декабря 1918 г. переброшен со своей дивизией в Каменноугольный район. К концу января - командующий созданным на основе 3 сд с приданием ей других добровольческих частей Вторым "Добровольческим" корпусом, затем - образованной с приданием ему новых подкреплений Донецкой группой войск (январь - март в составе Крымско-Азовской Добровольческой армии генерала Боровского, март - май в составе Кавказской Добровольческой армии генерала Врангеля). С 22 мая 1919 года, с преобразованием Донецкой группы войск в Добровольческую армию - командующий Добровольческой армией (реально в командование вступил несколько позже, сменив на этом посту врид командарма генерала Юзефовича). С конца июня 1919 года также Главноначальствующий Харьковской области (Харьковская, Екатеринославская, Курская, с октября Орловская и до сентября 1919 г. Полтавская, частично Киевская и Черниговская губернии).

(3) 10 декабря 1919 года отчислен с поста командующего армией в распоряжение Главкома; жил в Севастополе. Неженат. Скончался в Севастополе 13 ноября 1920 года в возрасте 53 лет.

(4) Генерал Май-Маевский и среди военачальников ВСЮР отличался исключительной личной храбростью и упорством, благодаря которым мог зимой - весной 1919 года отстоять от большевиков Каменноугольный район; генерал Деникин именовал его, может быть, и не вполне справедливо во второй части своего отзыва, "храбрейшим солдатом и несчастным человеком, страдавшим недугом запоя, боровшимся, но не поборовшим его". Однако, не в пример храброму Боровскому, легендарное пьянство Май-Маевского никогда не мешало ему исполнять свой военный долг, поскольку если он и пьянствовал, то в свободное от оперативной работы время. Судя по тому, однако, что он спокойно мог между дел выпить два стакана водки, генерал и впрямь был человеком запойным. Впрочем, замечать это стали только после Харькова.

(5) Редкой личной храбростью Май-Маевский прославился еще в Императорской армии на германской войне. Современник писал о нем, что, будучи убежденным монархистом, он был тверд и не любил заниматься интригами. Также и Деникин ценил его "доблесть, честность и твердость характера". Генерал же Врангель, вообще осуждавший его, писал: "Опытный, знающий дело военачальник и несомненно неглупый человек, генерал Май-Маевский в разговоре производил весьма благоприятное впечатление. Долгие месяцы ведя тяжелую борьбу, он не потерял бодрости духа. Он видимо близко стоял к своим войскам, знал своих подчиненных".

(6) Генерал Деникин назначил Май-Маевского командующим Добрармией за боевые заслуги, в обход старшинства (как он и поступал неизменно), не считаясь с обидой генерала Юзефовича. Май-Маевский был очень польщен доверием Главнокомандующего и просил генерала Врангеля довести об этом до его сведения.

(7) По взятии Москвы, по слухам, генерал Деникин предназначал Май-Маевского на пост военного и морского министра.

(8) По мнению генерала Деникина, отступление Добрармии осенью 1919 года при тогдашнем соотношении сил и средств нельзя было поставить в вину ее командующему; кампанию же Май-Маевского в Каменноугольном районе он аттестует как "блестящую".

(9) Получив должное образование, генерал Май-Маевский хорошо знал французский и свободно общался на нем с англичанами.

(10) Во время "керенского" наступления под Тарнополем генерал Май-Маевский первым вышел из окопов навстречу врагу, увлекая за собой солдат; за это дело он получил солдатского Георгия.

(11) Во время боев в Каменноугольном районе Май-Маевский по четыре-пять раз в неделю выезжал на фронт, поднимая дух войск личным присутствием на поле боя; за это, а равно и за заботу о войсках, его офицеры, первоначально относившиеся к нему враждебно как к человеку новому, вскоре стали глубоко уважать его и называть "вторым Кутузовым", на которого он походил и фигурой. Более всех любили его корниловцы; марковцы же были меньше привязаны к нему, сроднившись душой с генералом Врангелем и мечтая служить под его началом. Дроздовцы же были, может быть, немного обижены на генерала за то, что тот, не принадлежа к коренным дроздовцам - участникам румынского похода, возглавил тем не менее их дивизию, а потом, став командармом, перешел к тому же в корниловский полк, и едва упоминают его имя в своих воспоминаниях.

(12) Называли его также "наш Май".

(13) Войскам так запомнились посещения Май-Маевского: пыхтя, он вылезал из вагона, отдуваясь, шел к цепи, но как только равнялся с ней, совершенно преображался: на его лице появлялась бодрость, в лице - уверенность, в походке - легкость. Он шел с цепью, "не обращая никакого внимания на пули, как на безобидную мошкару. Его бесстрашие так передавалось войскам, что части шли с ним в атаку как на учении"; он же всегда умел вовремя сказать нужное подбодряющее слово. Рядом с ним не раз бывали убиты его люди.

(14) Напротив, фон Дрейер, ярый сторонник генерала Врангеля, никогда не бывший очевидцем дел генерала Май-Маевского, названного им "генералом-алкоголиком", и судивший о нем только по слухам, те же эпизоды описывает так: "Получив законченное военное образование, будучи по природе человеком храбрым, Май-Маевский опустился, пил запоем, редко был трезв и в таком состоянии ему море было по колено. Часто перед атакой он въезжал чуть не в самые цепи на автомобиле, с трудом выволакивал из него свое тучное тело, и, пошатываясь, шел впереди всех, не обращая внимания на самый бешеный огонь противника". Очевидцы же подтверждают описанные картины боя, но не предшествующее им пьянство.

(15) Выехав в сентябре 1919 года на фронт к корниловцам на станцию Глазуновка, "после оглушительного "ура" и торжественной встречи генерал громко спросил: "Доблестные корниловцы, сколько верст до Москвы?" "Четыреста двадцать"."А сколько корниловских переходов?" "Двадцать!" "Восемнадцать!" Май-Маевский громко крикнул: "За восемнадцать - ура!" Громкое "ура" прогремело в ответ".

(16) Тот же фон Дрейер о тяжком ноябре 1919 года пишет, что Май-Маевский предавался в то время в Харькове оптимизму, устраивал чуть ли не каждый вечер в гостинице попойки, гремела музыка, и сам командующий плясал и веселился до утра. Однако большевистские воспоминания изменника адъютанта генерала Май-Маевского капитана Макарова, по отношению к генералу более чем нелицеприятные, опровергают этот "оптимизм" и не подтверждают кутежей командующего; между прочим, в гостинице "Гранд-Отель" размещался только штаб Май-Маевского, а сам генерал жил в особняке. Разгул же и безобразные кутежи харьковских войск Май-Маевского, включая штаб, общеизвестны и сомнению не подлежат.

(17) Поражения никак не изменили отношения войск к Май-Маевскому.

(18) На совещании штабов Май-Маевского и Деникина 28 ноября 1919 года, имевшем место в Харькове, обнаружилось, к гневу Деникина, что на весь штаб Добрармии имеется всего одна карта фронта, которая и была заблаговременно отправлена Май-Маевским на городской вокзал, где, как он полагал, должно было происходить совещание; в результате пришлось ждать карту больше часа, не имея возможности начать совещание. Совещание 28 ноября вообще ускорило отрешение Май-Маевского, тем более что Деникин и до того был недоволен его действиями.

(19) Войска Добровольческого корпуса, прежде всего корниловцы, верили, что только став командующим Добрармией и поневоле оторвавшись от непосредственного общения с войсками, Май-Маевский не мог долеее противиться пьянству и "подпал под свой тяжелый недуг - запой".

(20) После шестимесячной героической обороны Каменноугольного района, стоившей войскам генерала Май-Маевского исключительно тяжелых жертв, боевое счастье, наконец, улыбнулось им, и к началу июня 1919 года они могли наступать, не опасаясь ожесточенного сопротивления. Призвав тогда войска марковской дивизии к долгожданному наступлению и выразив восхищение их подвигами, Май-Маевский сказал, что с такими частями нельзя не победить врага, что враг уже сломлен и быстро отступает, что он считает себя недостойным командовать такими частями, и заплакал. По словам марковцев, "говорил, и по лицу его текли слезы".

(21) Тогда марковцы покрыли его слова громовым "ура", "веря искренности генерала", но про себя сочли, что Май-Маевский проявил определенную слабость. К тому же, по их мнению, говорил он свою речь слабым голосом и чрезмерно волнуясь.

(22) Когда красные в начале мая 1919 г. предприняли особенно сильное наступление в Каменноугольном районе, Май-Маевский решился отступить, испросив на то разрешения Деникина, и приступил к эвакуации Иловайской, где находился его штаб. Вскоре снаряды красных стали ложиться на станции; бывшие на ней составы уходили один за другим и наконец остался один только поезд Май-Маевского, дожидавшегося подхода своих последних частей, отступавших к станции. С усилением обстрела железнодорожники разбежались, и сам начштаба Май-Маевского генерал Агапеев, струсив, хотел было бежать; по словам Шкуро, "Май-Маевский, сохранял, однако, полное спокойствие и хладнокровие; он успокаивал всех". Простояв три часа на станции, он дождался и своих отступавших частей, и подкреплений, переломивших дело в его пользу и сделавших отступление ненужным.

(23) Также и в августе 1919 года, когда красные неожиданным ударом подошли к Харькову на 18 верст и в городе, штабе и аппарате управления началась паника, Май-Маевский отказался выехать из города и оставался там, "спокойно отдавая распоряжения завязать образовавшийся мешок". Для успокоения населения Май-Маевский на автомобиле разъезжал по улицам Харькова.

(24) В июне 1919 года Май-Маевский принимал первый смотр у 2-го Корниловского полка, сформированного из пленных махновцев; веря его прочности, он согласился быть зачисленным в списки этого полка. Его старые офицеры принялись качать его, несмотря на грузное сложение генерала, и на радостях перебросили его через окно бывшим махновцам; в этот миг многих охватил страх, что те бросят его оземь, ибо им было привычно так расправляться с людьми. Но бывшие махновцы поймали генерала и на руках внесли его в столовую. Второй корниловский полк, к которому с тех пор принадлежал Май-Маевский, никогда не подвел его доверия.

(25) Когда в октябре 1919 года войска генерала Май-Маевского взяли Орел, жители встречали белых с иконами и на коленях пели "Христос воскресе". Общая радость была беспредельна; один Май-Маевский, не теряя головы, сказал генералу Ефимову: "Орел пойман только за хвост. У него сильные крылья; как бы он от нас не улетел". Также и в иных случаях никогда Май-Маевский не был склонен к переоценке своих побед и трезво видел опасность, хотя и не уклонялся от нее; тому есть много примеров.

(26) В апогее своих успехов в сентябре 1919 года он в разговоре с тем же Ефимовым, собственным начштаба, о своих перспективах сказал только: "Если красные не учтут момента - успех обеспечен", - и тут же перешел к возможным осложнениям в боевой обстановке.

(27) По увольнении, представляясь в Таганроге генералу Деникину и будучи из уважения спрошен им, что, по его мнению, надлежит теперь делать, генерал Май-Маевский, невзирая на решительное несогласие Деникина, отвечал, что в сложившемся тяжелом положении следует немедленно сосредоточить распыленные части на Кубань и в Крым, никоим образом не останавливаясь перед сдачей без боя занятой территории.

(28) Услышав от генерала Ревишина обещание схватить Махно, Май-Маевский, улыбнувшись, сказал: "Я не сомневаюсь в Ваших способностях, но поймать Махно вряд ли Вам удастся. Я слежу за его действиями и не прочь бы иметь на своей стороне такого опытного начальника".

(29) Также и Троцкому отдавал он справедливость, удивляясь его военным способностям.

(30) В начале сентября 1919 года английский представитель генерал Бриггс поздравил генерала Май-Маевского с награждением его королем Георгом V Михайловским и Георгиевским орденами и возведением, тем самым, в рыцарское достоинство. Генерал Май-Маевский "в сильно возбужденном состоянии засвидетельствовал свою преданность Георгу в лице генерала Бриггса. Разговор их принял совсем дружественный характер". На другой день на вопрос адъютанта об их беседе, Май-Маевский, будучи "в хорошем расположении, с улыбкой ответил: - Они Россией интересуются постольку, поскольку имеют личные выгоды. Англичане народ хитрый!... Их интересует исключительно экспортный вопрос".

(31) Когда по взятии Харькова Май-Маевский узнал, что его офицеры чинят расправу в нескольких еврейских семьях, не останавливаясь и перед убийствами, он кинулся в указанное ему место и, разогнав офицеров пинками и матерной руганью, прекратил насилие; причем удар ногой в суматохе достался и малолетнему сыну убитых хозяев дома, громко плакавшему посреди буйства. Тот, выросши, до конца своих дней, наступившего в конце 30-х годов на Колыме, сохранил воспоминание об этом случае и передавал его там же известному Шаламову, неверно толкуя, впрочем, действия генерала. Возможность же расправ над харьковскими евреями была ликвидирована в зародыше, и впоследствии, говоря о них, там насчитали 3-4 их жертвы.

(32) В конце августа 1919 года генерал Май-Маевский лично отдал и подтвердил приказ о расстреле в Екатеринославе изнасиловавшего девушку офицера, несмотря на ходатайства его командиров. Присутствовавший при этом редактор екатеринославской газеты "Вечерние Новости" З.Ю.Арбатов был глубоко расстроен такой жестокостью, что не мешало ему в то же время пылко осуждать насилия добровольцев.

(33) Сами же грабежи, не сопровождавшиеся иными насилиями, как и разгул, осуществлявшийся на добытые таким образом средства, генерал Май-Маевский про себя твердо полагал естественным правом своих войск. Генерал Врангель, напротив, яростно боролся с грабежами, и, по выражению современника, вешал грабителей в своей армии "с шумом и треском", невзирая на боевые заслуги. В феврале 1920 года Врангель навестил отставленного Май-Маевского в Севастополе, и тот, тронутый этим визитом, при случившемся разговоре жаловался на приказ Врангеля, осуждавший пьянство и грабежи, и заметил, что это "камешек в его огород". При этом он произнес знаменательные слова: "На войне начальник для достижения успеха должен использовать все, не только одни положительные, но и отрицательные побуждения подчиненных. Настоящая война особенно тяжела. Если вы будете требовать от офицеров и солдат, чтобы они были аскетами, то они и воевать не будут". Врангель, возмутившись, заметил: "Ваше Превосходительство, какая же разница при этих условиях будет между нами и большевиками?" На это Май-Маевский, сразу нашедшись, отвечал: "Ну, вот большевики и побеждают".

(34) Генерал Врангель, отвечая на вопрос, что оставил Май-Маевский ему в наследство, отвечал: "Пьянство и грабежи, повальные грабежи".

(35) Впрочем, неумеренные грабежи, особенно в деревне, вызывали недовольство Май-Маевского, опасавшегося оттолкнуть от армии народ. Когда генерал Юзефович доложил ему, что из-за участившихся грабежей крестьянство относится к его корпусу враждебно, Май-Маевский, перебив его, сказал: "Сейчас же преобразовать части; успокоить негодный элемент путем примерной казни". Приказание это, однако, успеха не имело, как и другие распоряжения того же рода.

(36) Отдавал он также много приказов, осуждавших погромы и требовавших решительных мер против них, однако добился здесь лишь относительных результатов.

(37) Генералу Май-Маеввскому принадлежал, по выражению, мягко говоря, не благоволящего к Добрармии Штифа, единственный во ВСЮР громкий приказ об отрешении военачальника за еврейский погром; именно, в опубликованном на подведомственной ему территории приказе 325 от 24 августа 1919 года этой мере был им подвергнут командовавший 2-й Терской пластунской бригадой генерал Хазов "за разгром еврейских лавок в городе Смела". (В действительности, помимо разгрома лавок, в городе Смела пластуны убили около 30 человек и изнасиловали множество женщин). Впрочем, приказ остановил бригаду лишь на некоторое время, и она успела впоследствии (выйдя уже из состава войск, подчиненных Май-Маевскому) истребить в погромах еще до 700 евреев; считая со 130-150 евреями, убитыми ей на момент приказа, за этой бригадой вообще числится почти половина евреев, погибших при погромах, учиненных ВСЮР к западу от Воронежа.

(38) Не в силах оградить харьковских евреев-добровольцев от насилий со стороны войск, в которые они направлялись, Май-Маевский своевременно распорядился откомандировать их и распустить по домам впредь до общей мобилизации; за это Деникин, по его собственным словам, "сделал замечание генералу Май-Маевскому, но внутренно сознавал, что иначе он не мог поступить". В конце концов в итоге сношений с Май-Маевским по этому и сходным поводам сам Деникин должен был отдать в июле приказ об отчислении офицеров еврейского вероисповедания в резерв Главнокомандующего. Не следует, впрочем, ожидать, чтобы Май-Маевский особенно хотел командовать евреями, хотя и отрицать его добросовестность в этом вопросе нет оснований. Впрочем, приказ этот исполняли лишь те, кто хотел; в частях, где служили евреи-офицеры, заслужившие своими делами уважение однополчан и начальников, они так и оставались служить, и в этих случаях Май-Маевский исполнения приказа не требовал. В конвое непосредственного подчиненного Май-Маевского, генерала Кутепова, как было, так и оставалось двое офицеров-иудеев; кроме того, на практике добровольцы-офицеры иудейского вероисповедания поступали в войска и после приказа, если часть их принимала. Некий проворный журналист под многозначительным для его темы псевдонимом «Агасферов» (здесь следует вспомнить, что Агасфер – это имя Вечного Жида), сочиняя уже под большевиками в газете «Советский Дон» заметки, поносящие добровольцев, под шапкой «Кровавый путь - странички из “истории” Добрармии» (причем кавычки вокруг слова «история» прямо воспроизводят то мнение имп. Николая, что злодеи истории не имеют), вставил в неих сентенцию: «Генерал Май-Маевский носил кличку “жидовского покровителя” и имя его ненавистно в Добрармии». Наиболее чуждые государственной справедливости и озлобленные против евреев чины Добровольческой армии и в самом деле могли с полными – по их меркам – основаниями дать генералу такую кличку (так, впрочем, отзывались они и о Деникине); однако что до общей оценки Агасферова, то она вконец неверна и продиктована одним лишь желанием опорочить лишний раз добровольцев в целом, ибо хорошо известно, что Май-Маевский был очень популярен в армии по меньшей мере до конца осени.

(39) Взяв Харьков, Май-Маевский подарил добровольческому полку, ворвавшемуся в город, поезд с каменным углем, оказавшийся там; впоследствии, распекаемый за это генералом Деникиным, он отвечал: "Виноват! Но такое радостное настроение охватило тогда..."

(40) За грабежи войска генерала Май-Маевского были прозваны вместо Добрармии Грабьармией; сами же его воины употребляли в таких случаях выражение "от благодарного населения". "Встречают нас молебнами, - говорили они, - провожают пулеметами"; или еще проще: "Встречают по батюшке, провожают по матушке". Во многом, однако, такое отношение было вызвано изумления достойным шкурничеством российского обывателя, будь то простонародного или интеллигентного, с презрением относящегося ко всякому призыву к любым личным жертвам во имя спасения страны и с ненавистью - ко всякой власти, взявшейся насильно исторгнуть из него таковые.

(41) Между тем Май-Маевский, понимая цену всяческому "самоснабжению", сам никогда не пользовался плодами грабежа и даже пытался воздействовать на Шкуро в этом отношении, как и при других крайних нарушениях дисциплины с его стороны; тот, однако, позволял себе в ответ матерно обращаться к Май-Маевскому и угрожать ему бунтом, так что командующий бывал принужден в свою очередь успокаивать своего подчиненного по имени, своевластного атамана на деле, именуя его при этом ласково "Андрюшей". Шкуро же запросто называл его "отцом".

(42) Никаких же богатств на службе генерал Май-Маевский не собрал и после отставки впал в бедность.

(43) Изменник адъютант Май-Маевского капитан Макаров распускал о нем слухи, что тот под видом подарков вымогает золото. Слухи эти основаны были единственно на том, что ростовские богачи во главе с Рябушинским поднесли генералу золотую шашку, а Белозерский полк - золотой портсигар с каменьями, причем Рябушинскому это намеренно присоветовал, по собственной своей похвальбе, названный капитан Макаров для дискредитации Май-Маевского.

(44) Сурово управляя завоеванными территориями, Май-Маевский говорил, что с корнем вырвет из них "пролетарский дух", и местные большевики подвергались с его стороны частым расстрелам. Однако и в подобных делах он стремился проявлять справедливость, так что в Каменноугольном районе к нему шли, по свидетельству даже и его недоброхотов, как правые, так и умеренно левые. Впоследствии, однако, слухи о его пьянстве и разгул его войск оттолкнули от него горожан.

(45) Отказ рабочих выходить на работу в условиях военного времени рассматривался Май-Маевским как мятеж, и его военно-полевые суды часто применяли в этом случае смертную казнь.

(46) Когда начальник контрразведки штаба Добрармии полковник Щукин принес на подпись Май-Маевскому смертные приговоры уличенным в большевизме, тот, не рассматривая, подписал: "Утверждаю. Май-Маевский". Изменник адъютант Май-Маевского Макаров, сочувствуя большевикам, по уходе Щукина обратился к генералу со словами: "Ваше Превосходительство! Как же Вы подписываете, не читая? Ведь из-за личных счетов могут подсунуть любой смертный приговор. У меня о Щукине плохие слухи". На это Май-Маевский отвечал: "Что вы мне ересь говорите, капитан! Я ему верю, а красной сволочи пощады быть не может".

(47) Также называл он большевиков "красной нечистью".

(48) Считая генералов старой армии, служащих большевикам, изменниками, достойными смерти, хоть бы они и отговаривались тяжестью перехода, генерал Май-Маевский говорил: "Я удивляюсь, почему Деникин церемонится с генералом Болховитиным? Такого мерзавца давно было нужно повесить. Он послужил бы хорошим примером для тех, кто находится в Совдепии и служит красным". Генерал же Болховитин, служивший красным, при удобном случае перебежал к белым и был сначала разжалован, а после восстановлен в чине генералом Деникиным.

(49) Вместе с тем Май-Маевский, будучи человеком практической складки, независимо от своих политических убеждений полагал необходимым бороться лишь за единую неделимую Россию и демонстрировать населению, не изжившему еще большевизма, известные милости при разрешении аграрного и рабочего вопросов. Здесь на военных советах с ним резко не соглашался Врангель, стоявший и в этом вопросе на почве твердой законности и не допускавший тогда уступок вожделениям масс. Также и впоследствии Май-Маевский в разговоре по прямому проводу с Деникиным упорно настаивал на немедленном разрешении аграрного вопроса в желательном для крестьян духе, вызывая недовольство Главнокомандующего, и оставался необычно мрачен после его отказов.

(50) "На пепле развалин, - говорил генерал Май-Маевский армии и народу, - кровью добровольцев строится новая великая единая Россия".

(51) Так он и обратился к киевлянам по взятии города, крикнув: "Граждане города Киева! Приветствую вас с освобождением от красной нечисти. Недалек тот день, когда многострадалица Россия опять будет единой и неделимой". Слова эти были покрыты рукоплесканиями и громким "ура".

(52) По взятии Киева Май-Маевский воспретил гвардейским частям петь гимн "Боже, Царя храни", считая это преждевременным, и велел генералу Бредову пресечь подобное пение; впрочем, затея эта осталась безуспешной.

(53) Тогда же Май-Маевский приказал широко оповестить население о зверствах большевиков, указав, что "можно и разукрасить события". В последнем, однако, надобности не возникло.

(54) На предложение генерала Ревишина, отправленного в начале ноября 1919 года против Махно, сжечь Гуляй-Поле - резиденцию, как выразился Ревишин, "нового Пугачева", Май-Маевский ответил: "Нет, нет, дорогой! Такие меры не годятся, вы воздержитесь от них. С крестьянством надо считаться и быть осторожным". И, помолчав, добавил: "Повесить или расстрелять кого нужно - я против ничего не имею". Генерал Ревишин, по словам очевидца, «показывал полное удовлетворение».

(55) Обращаясь в речах к населению, будь то богачи или бедняки, Май-Маевский начинал их словом: "Граждане!"

(56) По взятии Орла 13 октября 1919 г. генерал Май-Маевский поздравил корниловцев приказом: "Орел - орлам!"

(57) Генерал Май-Маевский был жестоко обижен, получив от Деникина письмо, содержащее его отрешение от должности, но своему адъютанту сказал только: "Я этого давно ждал; писать не нужно, я раньше буду, чем дойдет ответ". Говорил он, однако, горько, имея злой и печальный вид. Не найдя в себе силы сдать Врангелю свои войска в Харькове, он наотрез отказался ждать его в этом городе и, оставив заместителя, выехал навстречу своему преемнику, с которым и встретился по дороге на станции Мерефа.

(58) Уход генерала Май-Маевского буржуазное население встретило радостно; войска же, симпатизируя командующему, раздражались и недоумевали. Говорили, что положение на фронте может спасти только он; что было, пожалуй, неверно, ибо спасти его не мог бы уже никто. Трезво сознавал это и сам Май-Маевский, в ноябре сказавший, что теперь придется отдать красным всю занятую территорию Юга.

(59) По отрешении Май-Маевского к нему в вагон явились представители частей, выражая соболезнование и говоря, что Деникин не соответствует своему посту. Май-Маевский выслушивал их, крепко пожимал руки и говорил: "Надо подчиняться Ставке". Когда же изменник Макаров предложил ему не сдавать пост, опираясь на преданность войск, Май-Маевский, немного помолчав, ответил: "Капитан, я ни на какую авантюру не пойду".

(60) На вокзале к генералу Май-Маевскому подошла почетная рота, изъявившая желание сопровождать его в Ставку с несомненной целью его поддержки; после долгих просьб Май-Маевский наружно согласился, но в конце концов все же выехал без нее.

(61) Когда генерал Врангель, сменивший Май-Маевского, принимая от него армию, извинился перед ним, сказав, что не участвовал в решении об увольнении Май-Маевского (что было правдой), и даже отказывался от назначения (что было, в общем, правдой), Май-Маевский сказал с расстановкой: "Я тебя не виню, я раньше предвидел... Так должно быть". "Твое мнение о фронте?" - спросил Врангель. "Я считаю положение тяжелым и безвыходным. Причин много, объяснять их не буду", - ответил Май-Маевский. Когда же Врангель выразил намерение несколькими казнями остановить отступление, Май-Маевский сказал: "Представь себе артель каменщиков, строящих здание; когда они дошли до четвертого этажа, первый дал трещину. Здание заколебалось. Может ли строитель заставить каменщиков продолжать постройку пятого этажа, хотя бы для непокорных приготовил веревки?"

(62) По воспоминаниям же генерала Врангеля, при встрече с ним на станции Мерефа генерал Май-Маевский был весьма подавлен и горячо сетовал на "незаслуженную обиду".

(63) По увольнении Май-Маевский ни за что не желал жить при Ставке, хотя был с почетом отозван "в распоряжение Главнокомандующего". "Вдали от интриг будет спокойнее", - говорил он, обращаясь к Макарову. - "Надоела мне такая жизнь - выйти никуда нельзя, приходилось гулять у себя в паршивом саду или сидеть в особняке. Я завидовал Вам, капитан".

(64) Май-Маевский несправедливо подозревал, что его увольнение по личным мотивам подготовил Романовский, сперва инспирировав заметку о том, что ему суждено занять высший пост и вызвав тем подозрения Деникина, а потом дождавшись удобных в данном случае для его целей неудач на фронте. Заметка такая действительно была и, как известно, еще повысила и без того высокий уровень внимания прессы к генералу; однако в ней надо видеть глупость газетчика или ум большевистского агента.

(65) Будучи человеком неверующим, Май-Маевский с нескрываемой иронией отнесся к рассказу митрополита Киевского о святых мощах Киево-Печерской лавры, спасенных им от большевиков, и, несмотря на вежливое сопротивление митрополита, велел вскрыть мощи (чего по религиозным законам делать было нельзя); как видно, он не был уверен в их существовании. Когда же митрополит поднес Май-Маевскому серебряную ложку пещерной воды, считавшейся святой, генерал, не желая компрометировать себя и монахов, принял ее, "как противное лекарство", но затем, незаметно отвернувшись, выплюнул, попав при этом собственно на мощи.

(66) В бытность свою в Харькове капитан Макаров спросил, набравшись храбрости, генерала Май-Маевского: "Ваше Превосходительство, Вы не верите ни во что, но почему же Вы креститесь на парадах?" "Капитан, - ответил Май-Маевский, - вы слишком молоды и не понимаете, что для простого народа это необходимо".

(67) Впоследствии начальник Май-Маевского генерал Деникин был убежден, что тот, страдая запоями, устраивал "гомерические кутежи" (выражение Врангеля); Деникин даже получил на этот счет множество доносов, впрочем, только по отрешении генерала. Однако в действительности, хоть этому и трудно поверить, сам генерал не занимался кутежами, предоставляя это своим подчиненным и штабу; изредка присутствуя, неизменно по их приглашению, при их разгуле и как бы освящая его. Пьяным же обычно напивался либо на подобных полковых празднествах, либо в гостях у своих гражданских знакомых, Жмудских; также иногда под конец официальных приемов и банкетов. Приглашенный же как-то генералом Шкуро на пир к ростовским армянам, вынужденным принимать Шкуро по собственному приказу последнего, Май-Маевский отказался, отговорившись оперативными делами, ибо не ценил веселья, исторгнутого силой. На это Шкуро заметил: "Брось, отец! У тебя вечно операция и операция". Вообще, зная характер Шкуро, Май-Маевский отклонял его приглашения "отдохнуть", ссылаясь то на работу, то на нездоровье; зато, как говорилось, приветливо принимал, часто после повторных просьб, приглашения своих частей.

(68) Очевидец запомнил, как генерал Май-Маевский в Каменноугольном районе все же навестил генерала Шкуро в его вагоне; в то время, как Шкуро, веселясь, солировал, а сопровождавшие его шансонетки подпевали: "Владимир Зенонович, ай да молодец, прибыл к нам, прибыл наконец", сам Владимир Зенонович "одиноко сидел за небольшим столиком и пил водку".

(69) Когда начальник контрразведки штаба Добрармии полковник Щукин высказал впоследствии подтвердившееся подозрение в том, что в штабе работают коммунисты, которые, распуская различные слухи, стараются подорвать авторитет командующего, генерал Май-Маевский твердо отвечал: "Полковник, о моем авторитете вы меньше всего беспокойтесь. Больше уделяйте внимания войсковым частям. Да будет Вам известно, в настоящее время армия на восемьдесят процентов состоит из военнопленных, что является постоянной угрозой; при малейшей неудаче армия может лопнуть, как мыльный пузырь. Там-то ищите, искореняйте угрозу разложения. Остальное - ерунда!" Измена в штабе оставалась не искоренена вплоть до отставки Май-Маевского; так доверялся он своим офицерам.

(70) Напротив, когда тот же полковник доложил об изобличении генерала Деева в темных сделках по заключению договоров о снабжении армии, Май-Маевский немедленно назначил Дееву ревизию.

(71) Все же после этого он долго ходил из угла в угол и, наконец, сказал: "Черт знает, что такое! От Деева я никак не ожидал. Под влиянием бабы делает преступление".

(72) Когда в ноябре 1919 года Добровольческая армия потерпела тяжкое положение под Орлом и Курском, генерал Шкуро предложил Май-Маевскому "бросить эту лавочку", выйти в отставку и уехать в Италию, обещая поделиться с ним награбленными деньгами. Май-Маевский, "сделав гримасу, распрощался со Шкуро".

(73) После этого адъютант Май-Маевского капитан Макаров заметил генералу, что благодаря иностранным орденам ему будет хорошо и за границей. "Все эти награды не имеют значения, - ответил генерал. - Когда будешь без армии и родины, ордена вызовут лишь скрытые насмешки наших союзников. Я этого не перенесу; я лучше предпочту кольт". Самого Макарова он, однако, долго убеждал ехать за границу, устроив ему перед тем брак с Екатериной Петровной Жмудской, возлюбленной Макарова.

(74) Уволенный из армии 10 декабря 1919 года, Май-Маевский жил в гостинице "Кист" в Севастополе, по выражению генерала Деникина, "в нищете и забвении", находя источник существования в постепенной распродаже мебели занятого им номера. Правда, комендант Севастополя генерал Субботин предложил Май-Маевскому особняк, но тот отказался и сначала жил в своем вагоне у станции, а потом, как сказано, переехал в номер гостиницы "Кист". Посещал он адмирала Ненюкова, генерала Субботина, много пил и увлекался Диккенсом.

(75) Когда после Новороссийской катастрофы корниловские части высаживались в апреле 1920 года в Феодосии, в толпе встречающих они сразу заметили грузную фигуру Май-Маевского в корниловской форме. "Здравствуйте, мои родные корниловцы!" - донеслось до них; тут же корниловцы вызвали военный оркестр и в честь генерала Май-Маевского прошли перед ним под корниловский марш. Видя это, Май-Маевский заплакал.

(76) Много позже отставки по вызову своей давнишней, с лета 1919 года, харьковской любовницы, молоденькой Анны Петровны Жмудской, приехавшей в Крым, Май-Маевский на два дня уезжал в Ялту, чтобы встретить ее. В то время семья Жмудских эвакуировалась за границу, и Анна Петровна, по воспоминанию Макарова, "умоляла генерала ехать с ними; Май-Маевский тяжело вздыхал, но категорически отказался. Трогательно распрощался с Анной Петровной и вернулся в Севастополь".

(77) Генерал Май-Маевский был среднего роста (с точки зрения генерала Врангеля - небольшого, но дело в том, что сам генерал Врангель был необычайно высок) и очень грузен; с большим сизым носом сливой, маленькими черными глазками и в небольшом пенсне. Будучи командующим Добрармии, носил черную форму 2 Корниловского полка. "Не будь на нем мундира, - говорит Врангель, - он был бы несомненно принят каждым за комика какой-нибудь провинциальной сцены".

(78) Будучи приглашен на обед, генерал Май-Маевский не любил засиживаться за пустыми разговорами, "жмурился и неохотно и несвязно отвечал на вопросы"; за едой же "был весел, остроумен и неизменно овладевал вниманием всего общества". Впрочем, подобные черты явствуют и из всего облика генерала.

(79) Молебны и парады по сложению генерала Май-Маевского неизменно были для него истинным мучением: выстаивая на них, он багровел и утирал пот огромным носовым платком; зато в боевой обстановке совершенно преображался и был легок.

(80) Любимым развлечением генерала Май-Маевского были, как говорят, цыгане; любимым же писателем - Диккенс.

(81) Харьковскую любовницу свою А.П. Жмудскую генерал Май-Маевский с галантностью именовал "обожаемой Аней", а равно и "проказницей".

(82) Когда дама, назвавшаяся княгиней Аслановой, пришла просить его о переводе своего мужа в другую часть, генерал Май-Маевский принял ее очень любезно, а своего адъютанта капитана Макарова попросил выйти. Спустя полчаса она, раскрасневшись, с опущенной головой вышла из кабинета и на вопрос Макарова о том, сделал ли для нее что-нибудь генерал, сказала: "Да, я очень благодарна"; просьбу ее он, стало быть, удовлетворил.

(83) Когда екатеринославский губернатор Щетинин просил принять его по неотложным делам, Май-Маевский, сделав кислую гримасу, сказал: "Ну его к черту! У него вечно "неспокойно в губернии". Дрожит за свою шкуру!" - и в этот день вовсе уж не принял губернатора, впоследствии же сместил его за неуместные безобразия по отношению к населению. Мера эта, однако, запоздала.

(84) Как видно, генерал Май-Маевский при известиях о недостойных с его точки зрения лицах, вообще имел обыкновение корчить рожи.

(85) Если же генерал Май-Маевский слышал о каких-либо доблестных с его точки зрения, делах, он отзывался о них в следующих выражениях: "Геройски! Молодцевато!"

(86) К лично известным ему подчиненным - генералам Май- Маевский обращался, называя их "голубчик" и "дорогой".

(87) Чужое участие и чужие заслуги, как видно по всему, сильно трогали генерала Май-Маевского, и он платил за них искренней благодарностью и доверием, иногда (как в описанном выше случае с капитаном Макаровым) слепым.

(88). За время управления генералом Май-Маевского Каменноугольным районом и Харьковским Главноначальствованием на их территории от руки его подчиненных погибло, считая округленно по красным данным, до 20 000 человек; большинство из них были убиты на местах при борьбе с повстанцами Махно и других атаманов, будь то в бою или взятые с оружием; или при подавлении бунтов, в ходе военных действий и завершающих их репрессий; или являлись действительно уличенными в большевизме лицами. Так, при разгроме банд Махно летом 1919 года казаками Шкуро было, как передают, расстреляно около 5000 уже безоружных повстанцев. Много народу также погибло от карательных походов екатеринославского губернатора Щетинина, в том числе за уклонение от мобилизации; в конце концов Щетинин был смещен Май-Маевским. До 400-500 евреев было убито при погромах. Однако никакой "политики белого террора", понимая под ним организованные групповые наказания или наказания невиновных, добровольцы не чинили; в то же время эксцессы подобного рода неоднократно имели место и не получали достойного наказания, в том числе по недостаточной силе военной власти. Качественная разница между военными эксцессами и организованным террором ярко проявилась количественно: счет жертвам красного террора и красных репрессий в сравнимых по территории и населению областях шел уже на сотни тысяч душ.

(89) Около 20-25 тысяч человек убитыми потеряли и войска Май-Маевского за время его командования, нанеся противнику много большие потери и сражаясь с врагом, превосходящим их в числе сначала в 10, потом в 2, потом в 4 раза, в людских ресурсах же - многократно.

(90) Генерал Май-Маевский умер от разрыва сердца в самый день Крымской эвакуации 13 ноября 1920 года; удар постиг его, когда он ехал в двуколке по Севастополю в порт, и он скончался, доставленный в одну из городских больниц. Судьба тела его осталась неизвестна.



Заголовок: Re: Владимир Зенонович Май-Маевский
Прислано пользователем smrx на 03/04/08 в 15:02:34
Так это то же самое что и здесь:
http://wirade.ru/cgi-bin/wirade/YaBB.pl?board=civ;action=display;num=1121844277

Заголовок: Re: Владимир Зенонович Май-Маевский
Прислано пользователем Vagram на 03/04/08 в 15:09:23
Да, действительно... Не уследил, в результате продублировал то, что уже выложено ;(

Заголовок: Re: Владимир Зенонович Май-Маевский
Прислано пользователем Mogultaj на 04/14/08 в 03:14:59
Спасибо:) "очерк" действительно мой, еще 90-х гг.



Удел Могултая
YaBB © 2000-2001,
Xnull. All Rights Reserved.