Сайт Архив WWW-Dosk
Удел МогултаяДобро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите:
Вход || Регистрация.
03/28/20 в 14:06:02

Главная » Новое » Помощь » Поиск » Участники » Вход
Удел Могултая « ТАЛЕРГОФ:Галицкая Голгофа.1914-17 гг. »


   Удел Могултая
   Сконапель истуар - что называется, история
   Околоистория Центральной и Восточной Европы
   ТАЛЕРГОФ:Галицкая Голгофа.1914-17 гг.
« Предыдущая тема | Следующая тема »
Страниц: 1  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать
   Автор  Тема: ТАЛЕРГОФ:Галицкая Голгофа.1914-17 гг.  (Прочитано 1861 раз)
Guest is IGNORING messages from: .
olegin
Живет здесь
*****


Я люблю этот форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 3520
ТАЛЕРГОФ:Галицкая Голгофа.1914-17 гг.
« В: 12/01/07 в 17:29:39 »
Цитировать » Править


 
1 августа 1914 г. (все даты по новому стилю) Германия объявила войну России. И тотчас же началась кампания беспощадного террора против русского населения Галичины, против всех, кого только можно было заподозрить в симпатиях к России. Тюрьмы наполнились заключенными, край -виселицами. Интенсивно заработали военно-полевые суды.  
 
Период Первой мировой войны, вероятно, самый тяжкий период в истории русского движения в Галичине. Это  
период массового, физического уничтожения русских галичан, казней, издевательств, насилий. Были созданы концлагеря, концлагерь в Штирии Талергоф, предшественник гитлеровских лагерей стал символом этого страшного времени. Страшного не только насилиями, чинимыми австрийской администрацией и военщиной над ни в чем не повинными законопослушными мирными жителями, но и тем, что беспощадными врагами русских галичан были свои же, галичане „украинского" направления, которые готовили заранее списки неблагонадежных [127, вып.2, с.21], по доносам которых хватали невинных [напр., см.127, вып.1, с.142, 143, 148 и мн.др.]. „В самом начале этой войны, - пишет И.И.Терех, - австрийские власти арестуют почти всю русскую интеллигенцию Галичины и тысячи передовых крестьян по спискам, вперед заготовленным и переданным административным и военным властям украинофилами, сельскими учителями и „попиками" [129, с.8]. Многочисленные воспоминания оставшихся в живых жертв террора говорят о том, что каинова работа своих же вызывала особый ужас и отвращение. Мобилизация началась 31 июля 1914 г. В ночь с 30 на 31-е были арестованы депутат парламента доктор прав Д.А.Марков, юрист, также доктор прав Кирилл Сильвестрович Черлюнчакевич, бывший адвокатом на процессе Бендасюка. В эту же ночь была арестована Наталия Юлиановна Несторович, руководительница женского пансиона в Перемышле, автор газетных очерков по русской литературе. Первых двух ждал процесс о государственной измене, так называемый Первый Венский, а девушку — концентрационный лагерь Талергоф. За арестом первых троих последовал массовый террор против русских галичан Хватали как подозрительных всех, кого можно было заподозрить в каких-либо симпатиях к России, русской культуре - достаточно было кода-то побывать в России, быть членом читальни Общества им. М.Качковского, читать русскую газету, а то и просто слыть „руссофилом" или назвать свой, родной язык russische Sprache. Иногда, чтобы прослыть шпионом, достаточно было посмотреть на проходившие войска - так был заколот стоявший в своем саду крестьянин Григорий Вовк, в селе Бортниках жандармы арестовали и увели четырех 10-летних
мальчиков за то, что они смотрели на проезжавший поезд [127, вып.1, с.35]. С 18 августа началось наступление русских войск. Казни приняли массовый характер, во всех случаях предусматривалось „сокращенное судопроизводство" и публичные казни [127, вып.1, с.29]. Корреспонденту „Утра России" Михаилу Ратову крестьянин из Городецкого уезда рассказывал о расстрелах в Городе: „Вот видите, на этих деревьях перед окнами висели заподозренные в „руссофильстве". Так прямо на деревьях вешали. Сутки повисят, снимут -и других на них же вешают... А тут за углом учителя расстреляли. Поставили к стене, а напротив 5 солдат с ружьями... Здесь, на этом месте, со связанными назад руками, подкошенный пулями свалился несчастный - по доносу шпиона. А шпионов развели австрийские власти массу. На заборах, стенах - всюду висели объявления с расценками: за учителя - столько-то, за священника - столько-то, за крестьянина цена ниже и т.д." [127, вып.1, с.40]. В том же Городецком уезде, как рассказал И.В.Вовк, было казнено без суда 60 крестьян, в селе Залужьи было расстреляно 5 крестьян, в селе Поречьи - 6, в Зушицах повешено 16, в Каменоброде казнено 55 человек и т.д. - это только в одном уезде...[127, вып.1, с.40 - 43]. 4 августа 1914 г. был арестован только что выпущенный из заключения, оправданный львовским судом о. Максим Тимофеевич Сандович, отдыхавший после процесса у своего отца крестьянина на Лемковщине. Вскоре арестовали также его отца и жену. 6 сентября без суда и следствия по приказу ротмистра жандармерии рано утром он был расстрелян на площади в Горлицах на глазах старого отца й беременной жены, специально приведенных в камеры, выходящие окнами на место казни. Православный священник-мученик, погибший со словами: „Да живет русский народ и святое православие!", канонизирован Польской православной церковью. Родившийся в Талергофе его сын, тоже Максим, стал православным священником, как и отец [127, вып.1, с. 176-183].  
 
Все русские общества во Львове с началом военных действий были закрыты [127, вып.1, с.82]. Тюрьмы все более переполнялись заключенными - к 28 августа только во Львове оказалось около 2 тысяч узников, „опасных для государства  
 
москвофилов" [127, вып.1, с.27]. Жертвы террора располагались в разных местах заключения, но их катастрофически не хватало и с начала сентября 1914 года в Штирии был организован огромный концентрационный лагерь Талергоф. „Талергоф, - пишет один из первых его узников о. Григорий Макар, — небольшая местность, перед войной никому не известная, представляет же собой довольно широкую равнину, окруженную со всех сторон высокими Альпами. Эту местность назначили австрийцы для русских галичан, заподозренных в государственной измене. Первый транспорт в составе 2000 человек обоего пола прибыл сюда 4 сентября 1914 года из Львова. Четверо суток держали людей под открытым небом, окружив узников живым кольцом жандармов и солдат" [127, вып.З, с.4]. Первый транспорт заключенных был выброшен в Талергофе прямо в поле, лишь кому-то посчастливилось попасть в стоявшие в поле ангары, затем были построены бараки [127, вып.З, с.2-3]. Талергофский лагерь просуществовал около трех лет, с сентября 1914 по май 1917гг. Заключенными были, по свидетельству священника Феодора Мерены, пережившего Талергоф, „люди разных сословий и возрастов. Были там священники, прелаты, адвокаты, судьи, доктора, преподаватели, частные и государственные чиновники, учителя, крестьяне, мещане, псаломщики, писатели, студенты, актеры, военные судьи, военные священники -, все русские галичане, за исключением незначительного процента румын, цыган, евреев, поляков, мазепинцев и 3 блудниц из Перемышля... По возрасту Талергофская публика была также весьма разнообразна, начиная почти столетними стариками (прелат Дольницкий 94 л.) и кончая грудными младенцами. В отхожие места интернированные сопровождались конвоем. Не было тут различия между мужчинами и женщинами. Естественные потребности отправлялись по команде, а не успевших справляться прокалывали штыками... Интернированные украинофилы находились под опекой адвоката Ганкевича, зятя известного доверенного австрийского правительства Костя Левицкого. И действительно, скоро они были освобождены и оставили лагерь [127, вып.4, с. 158]. Были и пленные русские солдаты [127, вып.4, с.64]. За малейшее нарушение  
 
режима узника ждала пуля [127, вып.4, с.20, 83 и др.]. Узников направляли на принудительные работы, иногда они могли что-то заработать, но те, кто не имел денег (захваченных при аресте или от родных), а заработать были не в силах, терпели страшный голод. С осени 1916 года вплоть до ликвидации лагеря, как пишет священник Генрих А.Полянский, настал в Талергофе голод, для безденежных - грозный. Все писали к своим просьбы присылать посылки, а посылки не доходили. „От голода померло в последнем году много нашего селянства; команда питала их самими юшками (похлебками), мы не могли им дать есть, ибо сами еле-еле жили..." [105, вып.4, с. 127-128]. Постоянны были издевательства, самые изощренные, сохранился, напр., даже рисунок бывавшей не раз сцены - один из заключенных запечатлел, как униатский священник угрозами и побоями был принужден везти на тачке еврея [127, вып.4, с.61]. А после того еврея заставляли везти священника. Заключенные имели право на переписку, но письма задерживали в канцелярии и не отдавали адресатам. Особенно прославился издевательствами надзиратель обер-лейтенант запаса Владимир Чировский, садист и взяточник. Страшными были одиночное заключение и пытка „подвешиванием", когда наказуемого подвешивали за руки, связанные сзади веревкой. Когда летом 1915 года в Талергофе начался рекрутский набор в обескровленную австрийскую армию, почти вся вызванная к набору интеллигенция записывалась при перекличке как „русская" (Национальность russische числилась даже в дипломах некоторых из них, докторов прав). „Команда приговорила всех, которые записывали себя русскими, к 21-дневному аресту, а затем: и к Anbilden (подвешиванию) на 2 часа! И пошли наши за это в арестантские бараки" [127, вып.4, с.123].Ужасны были санитарные условия в лагере, особенно в первые, месяцы его существования. Открытые отхожие места, куда заключенных водили под конвоем, который вел туда только по 20 человек, насмешки и издевательства солдат над несчастными женщинами [127, вып.3, с.1 -2], бараки были переполнены. Вместо положенных 200 человек в них помещалось порой до 500, узники спали на соломе, которая менялась очень редко, и на ослабленных узников началось настоящее нашествие вшей, а  
 
за ними - эпидемия тифа, которым переболело множество народу, унесшего, начиная с ноября 1914 г., за два месяца, по сообщению узника И.Васюты, до трех тысяч жертв [127, вып.3, с. 14 - 15]. Несмотря на ужасы заключения, множество примеров говорит о той духовной силе, которую показали многие узники. Было постоянное богослужение. В лагерной церкви, которая сначала помещалась в бараке, служил униатский священник Ярослав Карпяк, попавший в Талергоф на пост „пароха" как беженец, затем были допущены и священники-узники. Как рассказывает активный деятель русского движения в Галичино писатель, узник Талергофа Генрих Афанасьевич Полянский, униатский священник, „так как было между всеми нами, заточниками, и множество православных, - нас не хотели или боялись называть православными - то они постарались о получении разрешения на постройку особой, православной часовни. И они построили себе, старанием братьев Киселевских, Дионисия и Юлиана, иерея и мирянина, часовню, а с помощью больших мастеров, пленных русских солдат, снабдили и украсили они часовню хорошим иконостасом и престолом. Не имея вначале церковных риз, брали они секретно наш фелон и эпитрахиль... Конечно, о. Карпяк не знал о том, что выдавались иногда фелон и эпитрахиль из нашей церкви православным оо. Киселевскому и Гудиме к употреблению в их часовне" [127, вып.4, с.116]. Для украшения церквей и красоты богослужений приложили свои труды заключенные художники-живописцы и резчики, женщины-вышивальщицы, составился профессиональный хор, певцы которого пели и в униатской церкви, и в православной часовне" [127, с.117- 118]. Среди узников был и сын крестьянина, молодой студент-юрист, только начинавший свой путь поэта, ученого, общественного деятеля и подвижника русского движения Василий Романович Ваврик. Он был арестован в 1914 г., сначала отправлен в Терезин, где встретился на минуту с 19-летним больным смуглым юношей - Гаврилом Принципом, убийцей Франца-Фердинанда и его жены... А дальше - Талергоф. Еще в Терезине Ваврик выпускал рукописные листки „Терезинская вошь" с рисунками из тюремной жизни. В Талергофе издавал, как сам называл, „рукописный журнальчик"  
 
„Талергоф в карикатурах". „Это были стихи, маленькие пьесы, повести, шутки, анекдоты и жанры из жизни лишенных всякого права. Я увлекся работой до того, что по целым дням сидел в углу барака над сбитым из досочек столиком. Карикатуры спешно расхватывались и обходили весь Талергоф, вызывая численные толки. Теперь только сознаю, как страшно рисковал, пуская в курс свои сатиры, которые могли легко попасть в руки властей, высмеянных беспощадным образом" - вспоминал Ваврик в 1930 г. [127, вып.4, с.89]. К ужасам австрийского террора он обращался много раз и как историк и как поэт{Главы из труда Ваврика „Терезин и Талергоф" недавно были опубликованы с комментариями К.Фролова в журнале „Мир Божий" [9].}. Во время мобилизации, проводившейся среди узников Талергофа осенью 1915 г., Ваврик был взят в австрийскую армию и оказался среди многих, кто вынужден был защищать престол монарха тогда, когда над их родителями и родными совершались насилия и убийства именем того же монарха. Летом 1916 года на итальянском фронте Ваврик был взят в плен{В конце 50-х годов живший во Львове русский галичанин К., тогда уже старенький, говорил мне почти с обидой: "В первую мировую войну ведь нас, галичан, не посылали на восточный фронт, и пришлось сдаваться итальянцам". Н.П.}, а „весной 1917г. с помощью русского посла Гирса получил свободу, уехал во Францию и поступил добровольцем в русский корпус, сражающийся против немцев. Через Англию и Ледовитый океан переехал в Петроград в то время, когда клонилась к падению власть Керенского" [127, вып.4, с.87]. В 1915 г, рекрутский набор сильно уменьшил число узников, однако после отхода русских войск из Галичини последовала новая волна жертв, среди которых были и украинофилы, и поляки, и евреи, „все, кто находился в соприкосновении с русскими войсками. Пустые места в Талергофе опять заполнились" [127, вып.3, с.9].  
 
21 ноября 1916г. скончался император Франц-Иосиф. "Когда императором стал Карл I, - писал узник Талергофа о. Г.Л.Полянский, - велел 7 мая 1917 года пустить всех арестованных домой. В своем рескрипте Карл I пишет: „Все арестованные русские не виновны, но были арестованы, чтобы  
 
не стать ними" [17, посл. стр.]. Жертвами Талергофа стали не только сотни и тысячи тех, кто упокоился на кладбище лагеря „под соснами", многие узники, измученные ужасами лагеря, умирали вскоре после выхода из него. Трагична была участь православного священника Игнатия Гудимы, оправданного вместе с Сандовичем в первом львовском процессе. Он был арестован в августе 1914г., заключен в Бродскую тюрьму, освобожден русскими войсками, а после их отступления не ушел с беженцами, был заключен в Вейнберг, летом 1915 г. был отправлен в Талергоф, ходил со всеми на работы, пытался еще учить французский язык [127, вып.З, с. 134], принимал участие в православном богослужении, занимался художественными работами [127, вып.4, с. 118]. Но из лагеря вышел поврежденным в уме, жил как юродивый Христа ради и погиб от рук гитлеровских палачей в селе, в котором родился [76, с. 127].  
 
За неполных три года существования лагеря через стены Талергофа прошли тысячи заключенных. Сколько тысяч? В 1924-1932гг. русские галичане выпустили во Львове 4-х томный „Талергофский альманах" - собрание различных документальных материалов о талергофской трагедии, уникальный важнейший источник (многократно нами цитированный [127]). Заокеанский русский деятель лемко Петр Семенович Гардый, 15-летним юношей в 1912 году отправившийся на заработки в США, составил себе там состояние и смог много сделать для родной Карпатской Руси [8, с.72 - 73]. Он переиздал все четыре выпуска "Талергофского альманаха", ставшие давно библиографической редкостью, снабдил книгу некоторыми дополнительными документами и материалами [17] и в коротком предисловии „От издателя" привел цифру жертв Талергофа: „Через один только злопамятный лагерь Талергоф прошло свыше 30 тысяч человек крестьян, интеллигентов и священников, число последних достигло 800. Тысячи заключенных погибли от голода, заразных болезней и побоев" [17, с. 12]. „Пусть эта книга, - пишет Гардый, - посвященная памяти десятков тысяч убитых и замученных неповинных людей, разъяснит многим, что предвестником Освенцима (Аушвица), Дахау, Треблинки и сотен лагерей смерти в гитлеровской Германии были  
 
концентрационные лагеря: Талергоф, Терезин и другие под владычеством Франц-Иосифа I" [17, с. 12]. Цифра „свыше 30 тысяч" нам кажется весьма вероятной. Тот же Г.А.Полянский пишет, что в 1914г. в Талергофе было построено 42 барака по 200 человек [17, посл. стр], мы знаем, что бараки были одно время переполнены более чем вдвое, множество людей умирало{Умерших в Талергофе хоронили тут же на кладбище „Под соснами". Кладбище было ликвидировано в 1936 г. Кости мучеников перевезены были на кладбище деревни Фельдкирхен и упокоились в братской могиле, над которой сооружена часовня. Внутри надпись по-немецки: "Вдали от Родины здесь покоятся 1767 мужчин, женщин и детей из Галичины и Буковины жертв мировой войны 1914 - 1917 гг." [17, вып.1, прил.].}, кого-то отпускали, лагерь заполнялся новыми жертвами... Цифру 30000 встречаем мы и у известного карпато-русского писателя, талантливого поэта, прошедшего весь ужас фашистских лагерей Второй мировой воины, Андрея Васильевича Карабелеша, в одном из его писем к Ваврику: „Я очень рад, что Вы, дорогой Василий Романович, написали о Талергофе. Так мало написано до сих пор об этом пресловутом концлагере, через горнила которого прошло не менее 30000 русинов в эпоху первой мировой войны. Надо погромче говорить и писать о том, за что и почему страдали эти люди. Ведь это же было массовое движение русинов, массовое проявление народной воли, его тяготения к Руси, к единокровным братьям, к русскому слову, к русской культуре. Православие и религиозный вопрос вообще были только формальным поводом, а главная суть дела исходила из национального убеждения. Разве можно об этом забывать?! О Талергофе надо писать не менее, чем о Бухенвальде, о Лидицах, Торрадуре, Токаике и других символических уже ныне местах, где шла борьба на жизнь и на смерть против того зла, которое в полную меру разразилось в эпоху второй мировой войны" [80, с.II].  
 
Думается, мы не ошибемся, если скажем, что талергофская трагедия была трагедией всего русского движения и всего народа Галичины. Масштабы этой трагедии многих тысяч семей были бы несравненно более скромными, если бы не предательская роль украинофилов, которые были пятой колонной галицкого национального движения,  
 
помощниками австрийской администрации и военщины. Были ли в Талергофе украинофилы? Безусловно были, однако их присутствие было скорее случайностью. В целом Талергоф стал не просто местом мучений тысяч русских галичан, а символом „галицко-русской Голгофы". И знаменательна в этом отношении позиция украинских авторов по отношению к этой проблеме. Украинские историки, и межвоенные, и советские, и заокеанские, стараются о Талергофе вообще не говорить или упоминать мимоходом, а талергофекую трагедию называть бедой западноукраинекого населения вообще, во много раз преуменьшая ее масштабы{Знаменательно, например, что украинский историк Юлиан Тарнович в своей истории лемковщины, вышедшей во Львове в 1936 г., и сейчас перегаданной во Львове в 1998 г., целую главу отводит Первой мировой войне [128, с.201 -223], однако ничего не говорит об истории Талергофского лагеря, упоминая лишь вскользь ó муках в Талергофе, хотя среди жертв Талергофа было множество лемков. Украинская энциклопедия, изданная во Львове в 20-х гг., называет цифру узников до 7000. Вслед за ней украинская советская энциклопедия сообщает, что „число репрессированных в Талергофе достигало 7 тыс. человек. Большинство из них составляли украинцы из Галиции и Буковины, были также представители других национальностей, русские военнопленные" [126, с.37]. Мэгочи пишет: Во время своего спешного отступления в начале войны „габсбургские войска, в особенности венгерские Гонведы, осуществляли месть над многими жителями, которых они считали русскими шпионами. Несколько сотен человек - и местных руссофилов и местных украинофилов, - православных и греко-католиков были спешно расстреляны, повешены или отправлены в концентрационные лагеря, наиболее позорно известный - Талергоф в Штирии" [146, с.167]. ...руссофилы „обращали особое внимание на „Талергофских мучеников", лояльных патриотов, которые страдали за свой народ (their nation) [146, с. 170]. Это единственные упоминания о Талергофе в тексте работы Мэгочи.}.  
 
Первая мировая война началась для России в Галиции весьма успешно. В Галицийской битве 18 августа -21 сентября 1914г. (все даты по новому стилю) русские войска одержали крупную победу, 2-го сентября русскими был взят Галич, 3-го - Львов, наконец в результате наступления русские войска осадили Перемышль. Он был взят после четырехмесячной осады 22 марта 1915 г. В руках русской армии оказалась вся Галичина. Однако вскоре наступательная операция германо-австрийских войск - Горлицкий прорыв 1915 г. - свел на нет эти победы - 3 июня  
 
германо-австрийские войска заняли Перемышль, 22 июня - Львов, русские войска оставили Галичину. Позднее, весной-летом 1916 г. во время Брусиловского прорыва русские войска вновь были в Галичине, но тогда до Львова они уже не дошли.  
 
На подъеме русских успехов 1914г. в Галичине было образовано Галицкое генерал-губернаторство. Военным генерал-губернатором Галиции был назначен граф Георгий Александрович Бобринский, троюродный брат Владимира Алексеевича [23]. Его канцелярия начала работу с 5 сентября, через день после взятия Львова, и работала по 14 июля 1915 г. В планы русского правительства входила в дальнейшем интеграция восточной части Галичины в состав непосредственно России, а западной - в состав Царства Польского Российской империи [120, с.99]. Оккупация края длилась меньше года в условиях непрекращающихся военных действий и говорить о какой-то единой целенаправленной политике гражданского управления, вероятно, трудно, многие меры , предпринимаемые генерал-губернатором как главой гражданской администрации, диктовались сиюминутными нуждами. (Напомним, что сам термин „оккупация" применяется постоянно в документах канцелярий генерал-губернатора [24]). К тому же край был уже обескровлен террором и арестами. Показателен один частный факт: канцелярия губернатора нуждалась в вольнонаемных писцах, однако „среди местных галичан, владеющих русским языком и более или менее знакомых с канцелярскою работой, вовсе не оказалось подходящих лиц". Пришлось привезти писцов из России, увеличив их жалованье, т.к. иначе никто бы не поехал [24, с.7]. По мере оккупации территории Галичины и Буковины русскими войсками сначала были образованы две губернии, Львовская и Тернопольская, затем к ним прибавились Черновецкая и, наконец, Перемышльская. Губернии разделялись на уезды, и вся администрация на губернском и уездном уровне была не местная, а из России. Только двое из местных уроженцев заняли должности помощников начальников уездов. „Местные уроженцы" использовались лишь в качестве переводчиков, делопроизводителей и секретарей, „без предоставления однако им прав государственной службы". В уездах Западной Галиции „ввиду преобладания среди  
 
местного населения польского элемента" на должности назначались лица польского происхождения, однако из числа русских подданных [24, с. 16 - 17]. Заметим попутно, что эти меры в дальнейшем обеспечивали „алиби" местному населению, попавшему вновь под владычество Австрии после отхода русских войск, однако, как мы видели, это не помогло, и Талергоф наполнился новыми узниками [127, вып.З, с.9].  
 
Предпринимавшиеся генерал-губернатором и Верховным Главнокомандующим репрессивные меры военного времени (выселение в отдаленные районы России, взятие заложников, запрещение передвижения в пределах генерал-губернаторства и др.) касались в основном евреев, которые подозревались в шпионаже и в доносах на мирное население, когда какие-то районы вновь попадали под австрийское владычество [см., напр., 24, с.106 и др.]. По отношению к коренному населению, „сочувствующему нам" наоборот принимались весьма благоприятные меры. Так поскольку „в общей массе население Галиции в отношении русской власти и армии держит себя достаточно лояльно" запрещались конфискации имущества кроме случаев, когда собственники проявляли „враждебные действия по отношению к русскому войску" [24, с.64]. При реквизиции русскими войсками у местного населения лошадей, скота и преимущественно овса, сена, соломы предусматривалась обязательная оплата, однако это требование не всегда выполнялось - за реквизируемое порой выдавались просто расписки, цены занижались. Сами реквизиции были предусмотрены положением о полевом управлении войск, но „с приближением периода весенних посевов, когда особенно важно была для сельских хозяев сберечь имевшиеся у них запасы семян и живой инвентарь, генерал-губернатором возбуждено было ходатайство о прекращении в пределах генерал-губернаторства реквизиций означенных предметов". В ответ на это было получено уведомление, что командующим армиями предложено воздержаться от этой меры, но что абсолютно трудно воздержаться, так как нельзя предвидеть, в какие условия войска могут попасть" [24, с.21-22]. Во всяком случае запрещалась „скупка у войск и воинских чинов шкур от убойного скота" [24, с.23].  
 
Весьма важным мероприятием было провозглашение и практическое проведение в жизнь принципа веротерпимости. 28 сентября 1914 г. из Дворца, из Царского села, была отправлена телеграмма: „Львов, генерал-губернатору Галиции. Подтверждаю данные Вам Верховным Главнокомандующим указания относительно осторожного разрешения религиозного вопроса в Галиции. Давайте движение пока только тем ходатайствам о воссоединении с православной церковью, которые совершенно добровольно исходят от самих униатов, что должно быть проверено администрацией. НИКОЛАИ" [24, с.67]. Телеграмма была подтверждением установки, уже ранее данной Верховным Главнокомандующим. Последовавшие затем практические распоряжения исключали насильственный, полунасильственный и даже стихийный переход приходов в православие (к скрытой досаде, проглядывающей в материалах отчета Галицко-русского благотворительного общества в Петрограде за 1914-1915гг.) Только если 75 % явившихся на сход представителей или представительниц православных и униатских дворов, по одному на двор, вместо своего постоянного униатского священника пожелают иметь православного, их пожелание выполняется. Назначенный местным православным епископом и допущенный генерал-губернатором православный священник обязуется, однако, предоставить оставшемуся униатскому священнику возможность совершать богослужения и пользоваться церковной утварью по установленной взаимным между ними соглашением очереди. Возникающие по этому поводу недоразумения разрешаются властью генерал-губернатора". От униатских и католических священников не требуются молитв за царя, но запрещены молитвы за австрийского императора [24, с.71-72]. При вступлении русских войск множество приходов, оказалось вообще без священников -руссофилы были в австрийских тюрьмах или на пути в Талергоф, „мазепинцы" бежали с отступающими австрийскими войсками. Архиепископу Волынскому Евлогию (Георгиевскому), принявшему под свое попечение православную галицкую паству, приходилось сталкиваться со случаями, когда галичане, так сказать, похищали священников из соседних волынских сел - приглашали совершить  
 
требы в соседнем селе, а когда такой священник отправлялся в путь, его, незнакомого с местностью, обманным способом увозили за 40 и 50 верст, где он некоторое время служил истосковавшимся по богослужению галичанам, потом его возвращали обратно [28, с.51]. В опустевщие приходы направлялись православные священники, однако Галичина тогда православной не стала, да к тому же рядовые верующие мало разбирались в конфессиональных различиях, и „русская вера", которую они исповедовали, присутствовала и в православных, и в униатских церквах с их формально единым обрядом{"Протоиерей А.Г.Мурин (галичанин) сказал, что племенной розни нет, а что касается розни между унией и православием, то она почти незаметна, и каждый галичанин считает себя православным [28, с.26].}.  
 
Владимир Алексеевич Бобринский в начале войны был откомандирован в распоряжение генерал-губернатора Галиции (своего троюродного брата), был у него чем-то вроде чиновника особых поручений и занимался вопросами благотворительности, обеспечением населения продовольствием. Петроградское Галицко-русское благотворительное общество, разумеется, включилось в работу - открывались приюты для оставшихся без родителей детей в Самборе, Городке [28, с.64], оказывалась помощь голодающим, убежище для галицких детей было открыто правлением общества при Иоанновском женском монастыре на Карповке в Петрограде (с.57) собирались пожертвования на галицкие церкви (с.52) и т.д. В целом можно сказать, что не были случайностью слова в донесении польскому наместнику в Галиции старостой Раво-Русского повета в 1919 г.: „На сегодняшний день жалеют селяне о том, как говорят, времени, когда тут после российского наступления правили россияне, и как они говорят, это были наши люди" [120, с.104]. В то же время мы должны согласиться с мнением В.Н.Савченко, что политика русского правительства в Галичине во многом носила противоречивый, непоследовательный характер, что она вызывала недовольство руководителей москвофилов, являвшихся более последовательными сторонниками пророссийской и антипольской политики, чем российская администрация. Построенная  
 
по принципу „без коренной ломки существующего строя" эта политика объективно вынуждала сохранять в крае очень сильные позиции польских помещиков, польской культуры и католицизма [120, с. 103 - 104].  
 
Наступательная операция австро-германских войск в мае-июне 1915 г., так называемый Горлицкий прорыв, вынудил русские войска оставить Галичину. Ужас от перспективы ухода русских войск и возврата австрийского владычества охватил тысячи галичан. Началось бегство в Россию. Для въезда в пределы российской империи с начала оккупации полагалось получать пропуск. Пропуска можно было получить не только в канцелярии генерал-губернатора но также у градоначальника, губернаторов, начальников уездов. Только за последнюю неделю перед оставлением Львова канцелярией генерал-губернатора было выдано 10926 пропусков. Как сообщает отчет канцелярии, коренные галицийские жители „выезжали массами", причем по распоряжению главнокомандующего в Волынскую губернию должны были выехать мужчины 18-50 лет, т.е. призывного возраста, причем с семьями, а в пропуске указывалось только, что при нем состоит семья из стольких-то душ. (Как мы можем понять, это спасало русских галичан от необходимости при приходе врага России оказаться в его армии). Раньше при выдаче пропусков полагалось проверять благонадежность выезжающего, но сейчас пропуска выдавали в спешке всем желающим, кроме евреев [24, с.20, 53]. Однако в самый момент отхода армии было вообще не до пропусков - тысячи беженцев покидали родные места, справедливо ожидая новых репрессий, которые действительно последовали. Рассказывая в своих воспоминаниях о генерале Сергее Леонидовиче Маркове, А.Деникин пишет: „Помню дни тяжкого отступления из Галичины, когда за войсками стихийно двигалась, сжигая свои дома и деревни, обезумевшая толпа народа, с женщинами, детьми, скотом и скарбом... Марков шел в арьергарде и должен был немедленно взорвать мост, кажется, через Стырь, у которого скопилось живое человеческое море. Но горе людское его тронуло, и он шесть часов еще вел бой за переправу, рискуя быть отрезанным, пока не прошла последняя повозка беженцев" [47, с. 166]. Множество бежавших  
 
русских галичан нашли приют в Ростове на Дону, где в их судьбе принимали горячее участие как друзья из России, так и русские галичане, успевшие выехать из Галичины до начала войны. Среди них был С.Ю.Бендасюк, принявший в 1914 году православие в Харькове [127, вып.1, с.82]. Возглавил русское беженство в Ростове на Дону лидер галицко-русского национального движения Владимир Феофилович Дудыкевич (1861-1922) [21, с.115]. Знаменательно, что в городе была открыта даже специальная гимназия для русских галичан, оставившая добрую память у тех, кто в ней учился. Интересные теплые воспоминания о ней написал в старости ее бывший гимназист Т { По просьбе Т. мною была написана рецензия на эти воспоминания, возможно, оставшиеся в его архиве.}. К сожалению, опубликованы они не были (как и многие другие материалы русских галичан Советского Союза). Будем надеяться, что рукопись сохранилась у его потомков и еще увидит свет.  
 
С начала войны большая часть деятелей русского движения прошли муки Талергофа. Однако одного из наиболее ярких лидеров русского движения того времени, депутата парламента и львовского сейма известного Д.А.Маркова, ждало худшее - страшная венская тюрьма „Чертова башня" и процесс по обвинению в государственной измене. Кроме него на этом так называемом Первом венском политическом процессе в качестве обвиняемых было привлечено еще шесть человек - депутат венского парламента В.М.Курылович, адвокат доктор прав К.С.Черлюнчакевич (защитник М.Сандовича на львовском процессе 1914 г.), адвокат И.Н.Драгомирецкий, журналист, корреспондент „Нового времени" Д.Г.Янчевецкий, крестьянин Ф.Дьяков и кузнец Г.Мулькевич [127, вып.2, с.142].В качестве свидетелей обвинения были привлечены украинские деятели Галичины. среди них Кость Левицкий, лидер и идеолог украинского национализма, вскоре, в 1918 г., ставший одним из организаторов и руководителей Западноукраинской народной республики (ЗУНР), профессор Львовского университета Кирило Студийский, позже - советский академик, редактор львовского украинского „Діла" Ярослав Веселовский и др.  
 
Вся деятельность руссофилов имела вполне легальный характер, судить было не за что. Но их судили не за деяния, а за убеждения, недаром адвокат Ф.Ваньо, привлеченный к процессу в качестве свидетеля-эксперта, прямо сформулировал: „Кто употребляет русский язык, не может бьпъ хорошим австрийцем; хорошими австрийцами являются лишь украинцы, поэтому все члены русско-народной партии - изменники, ибо они не украинцы" [127, вып.2, с. 144]. Главный обвиняемый Д.А.Марков в своем блестящем последнем слове неоднократно говорил, что деятельность руссофилов проходила в рамках закона, а под конец подчеркнул: „Меня защищает правда, а сила правды непреодолима. Эта правда -моя национальная идея, идея культурного и национального единства русских племён. Несмотря на то, что сегодня эту идею придавили тяжелые камни враждебных политических устремлений, я убежден, что эта идея, эта моя правда, найдёт дорогу к свету"! А так как „цель украинства негативна, именно разбитие единой национальной культуры русских племен, то я не считаю его культурным движением, я считаю его противным культуре, и уже по этим чисто культурным причинам не являюсь сторонником украинства" [71, с.56]. Все семеро были приговорены к смертной казни через повешение [127, вып.2, с. 142-146]. Приговоренных спас от смерти Николай II. Через испанского короля Альфонса XIII ему удалось добиться замены смертной казни на пожизненное заключение [21, с.123, 125, 142; 17, прил., с.38].  
 
В 1915 г. был затеян так называемый Второй Венский процесс [127, вып.2, с.146 - 147]. Он состоялся с 4 сентября 1916г. по 17 февраля 1917 г. Были те же обвинения, те же украинские свидетели обвинения. Список обвиняемых возглавлял д-р Кассиан Дмитриевич Богатырец, православный протоиерей из Буковины (1868 - 1960) [77]. Крупный культурный и общественный деятель Буковины, он выступил на процессе с блестящей мужественной защитительной речью и заключительным словом, в котором сказал: „Легко можно предвидеть, что нас военный суд приговорит к смертной казни, но я убежден, что тую Австрию, котора приговорит меня сегодня к смертной казни, я наверно переживу" [79, с.VII]. Из 24 человек только семеро были оправданы, священник  
 
Гавриил Гнатышак, привезенный в Вену из Талергофа, не дождавшись приговора, умер в тюрьме. Остальные были приговорены военным судом к -смертной казни. Амнистия императора Карла I весной 1917 г. спасла приговоренных от гибели [127, вып.2, с.146- 147]. Узники обоих процессов обрели свободу и в дальнейшем вернулись на родину. Февральская революция 1917 г. в России не дала ничего доброго галицко-русскому движению. Достаточно вспомнить, какую благожелательность проявил Керенский и иже с ним по отношению к ярому врагу русского движения в Галичине митрополиту Андрею Шептицком{Как известно, во время оккупации русскими войсками Галичины настроенные неблагонадежно по отношению к России лица высылались во внутренние губернии, более всего в Сибирь. (Заметим попутно, что, судя по спискам Канцелярии, таких было относительно немного и большую часть их составляли евреи). Глава униатской церкви митрополит Андрей Шептицкий заявил о своей легальности и был оставлен во Львове. Однако его заявление оказалось прямым обманом. Его антирусские мероприятия вынудили власти выдворить его сначала в Киев, а затем в Нижний Новгород, Курск и Ярославль. Знаменательно, что, будучи во Львове, Шептицкий выступил с воинственной антирусской проповедью, проклиная всех, кто будет приветствовать русские войска и предсказывая неминуемое поражение „гибнущей в православной ереси России". А оказавшись в почетном плену в Киеве, обратился к Николаю II с приветственным посланием, выражая радость по поводу русских побед. И в то же время продолжал свою подрывную деятельность. Ватикан пытался вызволить своего ставленника, однако при царской власти эти попытки не увенчались успехом, т.к. в руки царской разведки попали документы, найденные в стене Святоюрского собора, изобличающие Шептицкого как политического руководителя украинских националистов и платного австро-немецкого агента. В середине марта 1917г. Керенский разрешил Шептицкому покинуть Ярославль и появиться в Петрограде. Тот ненадолго съездил на Украину, потом вернулся в Петроград и стал добиваться у Временного правительства легализации униатской церкви. Был создан отдельный униатский экзархат, Временное правительство легализовало греко-католическую церковь в России и дало указание соответствующим инстанциям приглашать униатского экзарха на все официальные совещания по церковным делам [44,с.50-56]. }. Еще более далека была для русских галичан Октябрьская революция с Троцким как одним из главных ее лидеров, с ее мировой революцией и воинствующим атеизмом. Это подтверждает и частный случай - большевиками был арестован как монархист Дудыкевич, погибший в Ташкенте в 1922г. Во время  
 
Гражданской войны некоторые русские галичане пополнили ряды белых армий, хотя явление это не носило массового характера. „Во время Первой мировой войны, - пишет Р.Д.Мирович, - в России на положении беженцев очутилось около двухсот тысяч галицких „москвофилов". В одном Ростове на Дону было около шести тысяч галичан. И вот из этой большой массы людей в рядах белогвардейцев оказалось несколько десятков, пусть несколько сотен людей, преимущественно зеленой молодежи, не особенно разбиравшейся в хаосе революционных событий. Притом вербовка в белогвардейцы производилась не официальными органами галйцких „москвофилов", а частными лицами" [81, с.6]{Это свидетельство Р.Д.Мировича - современника и вдумчивого исследователя, рукописное наследие которого еще не оценено в отечественной историографии, и одно косвенное подтверждение: если бы участие русских галичан в белогвардейских формированиях носило массовый характер, этот факт охотно подхватили бы все советские авторы, „разоблачавшие" москвофилов, однако таких „разоблачений" нам не встречалось.}. Среди тех, кто взялся защищать „единую и неделимую", был и В.Р.Ваврик. „В Ростове на Дону он поступил в южнорусскую Добровольческую армию, был дважды ранен, произведен в чин капитана и в 1920г. из Крыма эвакуировался в Сербию, откуда переехал в Закарпатскую Русь и в Ужгороде стал редактором „Русского Православного Вестника". В 1921 г. поступил в Пражский Университет им. Карла, окончил философский факультет в 1925 г. В начале следующего года предложил ученую диссертацию, за что получил диплом доктора по славянской филологии", - так повествует об этих годах жизни Ваврика краткая справка в Талергофском альманахе [ 127, вып.4, с.87 - 88].  
 
 
Зарегистрирован
antonina
Beholder
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2204
Re: ТАЛЕРГОФ:Галицкая Голгофа.1914-17 гг.
« Ответить #1 В: 12/06/07 в 12:41:37 »
Цитировать » Править

Один из предваодителей галицких москвофилов, Дудыкевич (я все пытаюсь выяснить, не его ли потомок был после директором музея Ленина во Львове) был - ирония судьбы - расстрелян Ташкентским ЧК. Ваврик выплыл во время Львовского собора в 1946 г. Москвофильской была семья Софии Яблонской, путешественницы, писательницы и кинооператора.
Но -тут уж могу сослаться на собствнных родственников - послевоенных москвофилов потянуло не на восток, а на запад. Из этого же опыта знаю, что репрессии отнюдь не ограничивались москвофилами - в 1914 г. едва не повесили моего прадеда, который вовсе москвофилом не был. Спасли только неотступные просьбы крестьян и беременность прабабушки.
Ужасы 1914 года - обычная тема произведений галицких писателей междувоенного периода, могу тут назвать "Заметіль" Купчинского, рассказы С.Шухевича, стихи С.Чарнецкого. Жертв Талергофа обычно поминали 1 ноября, тогда же, когда и сечевых стрельцов. Сама ситуация была довольно типовой: сын ушел добровольцем, отца вешают как шпиона. Даже символичные могилы - стрельцов и талергофцев - уничтожали одновременно, в начале 50-х. Утверждали, что это началось после смерти Галана, он каким-то образом не давал делать это раньше.
Самое распространенное объяснение причины репрессий, оно же самое простое - бездарное командование просто искало, на кого переложить ответственность за свои поражения.
Зарегистрирован

Нехай і на цей раз
Вони в нас не вполюють нікого
Страниц: 1  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать

« Предыдущая тема | Следующая тема »

Удел Могултая
YaBB © 2000-2001,
Xnull. All Rights Reserved.