Сайт Архив WWW-Dosk
Удел МогултаяДобро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите:
Вход || Регистрация.
04/08/20 в 21:24:22

Главная » Новое » Помощь » Поиск » Участники » Вход
Удел Могултая « Переводы и переводчики »


   Удел Могултая
   Сконапель истуар - что называется, история
   Околоистория Центральной и Восточной Европы
   Переводы и переводчики
« Предыдущая тема | Следующая тема »
Страниц: 1 2 3  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать
   Автор  Тема: Переводы и переводчики  (Прочитано 4865 раз)
Guest is IGNORING messages from: .
antonina
Beholder
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2204
Re: Переводы и переводчики
« Ответить #30 В: 01/16/09 в 14:03:41 »
Цитировать » Править

Вот так превратят Ольжича в модную фигуру, не дай Бог, конечно. Но это и впрямь необычайная личность, будто не из 20-го века, а нечто вроде античного героя.
Знаете, подруга моей мамы в детстве лечилась у Юрия Лыпы. Она из Яворова.
Зарегистрирован

Нехай і на цей раз
Вони в нас не вполюють нікого
olegin
Живет здесь
*****


Я люблю этот форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 3520
Re: Переводы и переводчики
« Ответить #31 В: 01/16/09 в 14:30:06 »
Цитировать » Править

on 01/16/09 в 14:03:41, antonina wrote:

Знаете, подруга моей мамы в детстве лечилась у Юрия Лыпы. Она из Яворова.

Я так понял,что он был чрезвычайно разностороннеразвитой личностью и очень независимой в суждениях.
Зарегистрирован
antonina
Beholder
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2204
Re: Переводы и переводчики
« Ответить #32 В: 01/16/09 в 14:52:24 »
Цитировать » Править

В частности, очень хорошим врачом. А родился, кажется, в Одессе.
Зарегистрирован

Нехай і на цей раз
Вони в нас не вполюють нікого
antonina
Beholder
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2204
Re: Переводы и переводчики
« Ответить #33 В: 05/29/09 в 12:19:35 »
Цитировать » Править

В последнее время попалось мне несколько прелюбопытных воспоминаний о гениальном переводчике Лукаше. Одним из них поделюсь. Автор – Юрий Логвин, писатель и художник. Как писатель, примечателен тем, что действие одного из его произведений происходит в халифате времен упадка, как художник – своим достаточно редким для советских времен пристрастием к рисованию обнаженной натуры (не подумайте ничего, исключительно рисование).  При этом с ним случались диковинные приключения. описанные позже в циклах «Дівчата нашої країни» - «Девушки нашей страны» и «Натурні оповідки» - «Натурные рассказы». Но рассказ «Нить Ариадны» - не об этом, а о встречах с Лукашем. Действие происходит в Ирпенском доме творчества, куда Логвина заставили податься стесненные домашние обстоятельства и теснота в квартире. Пропуская вступление, содержащее объяснение того, почему автор вдруг занялся медалью с изображениями Тесея и Ариадны  –
 
«Случилось так, что на следующий день я опоздал к обеду. Людей стало побольше. А среди них я увидел Миколу Лукаша..
Мы с ним были знакомы после одного посещения ресторана «Днипро».
Это было в семьдесят-каком-то году, когда Киев посетила Вера В. (Вовк, представительница украинской диаспоры в Бразилии). Через несколько дней ей предстояло отбыть на свое южное полушарие. А пока у нее оставались купоны, которыми она могла расплачиваться в ресторане той гостиницы, где остановилась. И вот, чтобы купоны не пропали, Вера В. устроила скромный обед с икрой, бужениной и графином коньяка. За этим столиком слева от меня сидел улыбчивый человек в толстенных очках. Но он не соблазнился икрой и коньяком и для него принесли яичницу, стакан перцовки и бутылку зеленого стекла. Точно не помню, что это было – минералка или пиво. Вот так мы познакомились с легендарным толмачем Миколой Лукашем.
Тот столик у Ирпени, за которым сидел Лукаш, был похож на ресторанный разве что количеством ножек, на которых стоял. Да и Микола Лукаш смотрел через толстые стекла невесело. Он был в Ирпени только благодаря снисходительности Павла Архиповича (Загребельного), потому что шел уже девятый год, как его исключили из Союза писателей за наивные слова в защиту заключенного Дзюбы. Дзюба недолго выдержал прессинг следствия. Покаялся. Его отпустили, но Лукаша к Союзу не подпускали.
Лукаш меня узнал сразу же, как только я подошел к его столику. Чтобы не разводить длинные церемонии, я попросил его помочь мне сделать для медали надпись по-гречески «Тесей» и «Ариадна». Он сделал рукой жест: «Сейчас!», допил компот. Вынул из пластиковой вазочки кусочек салфетки и изгрызенным карандашом из той же вазочки начертал оба имени. Мы прошли по рыпящему снегу к его помещению. А вокруг нас прыгал песочного цвета пес без одного уха. И все смотрел на нас такими умными глазами, что делалось не по себе.
Этот коротенький разговор с Лукашем как-то незаметно поднял мне настроение. Работа пошла, и я сделал эскиз аверса с Тесеем и реверса с Ариадной. Да еще и прилетела мысль соединить аверс и реверс нитью Ариадны, перебросив ее через ребро медали от Ариадны к Тесею.
Письменное «творчество» в доме творчества так и не произошло, но рисовал я все время. Рисовал вид с окна библиотеки. Заходил к кому-то, не помню, к кому, и рисовал с их комнат. Когда была оттепель, рисовал красных маленьких, но страшно шумных петуха и курочку, любивших сидеть как две жар-птицы на присыпанной снегом кривой сосне. Рисовал черные холодные ирпенские заводи, обрамленные влажным тяжелым снегом, пугливого дятла, зависшего вверх животом. И этюды, и наброски получались хорошо. Итак, ирпенськими видами я обязан душевному толчку, воспринятому от Лукаша.
Все-таки я в своей холоднющей и влажной комнате заболел – кашель и резкий боль в дыхалке просто разрывали меня.
Несколько дней я не вылезал из своей берлоги. И мы с Лукашем не виделись.
И вот я опять в столовой. Какая-то перемена атмосферы. Вроде все чище, белее и тише. Смотрю – в соседнем зале, на две ступеньки выше, за столом три персоны – таварищ Канивец со супругою и со дщерью. Наш малороссийский ленинист-ульяновец, искренний жлоб, не мог сидеть вместе со всей посполитой пишущей братией.
Вот я тихонько сел и хлебаю свой супец, чтобы поскорей – в приют. Потому что всегда у меня (и выборное, и назначенное) начальство вызывало некоторую тошноту. Уже и компотик прикончил и поскорее в гардероб, как тут меня Лукаш из-за своего столика зовет. Я подошел, он в тот день сам обедал. Сижу и терпеливо жду, когда он окончит.
Он доел, так же, как и в тот день, вытащил из вазочки салфетку и измордованный карандаш, и начал писать греческие буквы, объясняя.
-Поскольку Тесей – герой Аттики, и это относится к архаическим временам, а у нас написано ((((((, то нам нужно писать ((((((.
- А как же Ариадна? – спрашиваю.
- Пиши, как первый раз написали.
Я все сделал, как сказал Лукаш.
Но при формировании восковые буквы стерлись и на бронзовом отливе надписи тяжело прочитать. Так что если и есть ошибки в бронзовых медалях, то не по вине Лукаша, а потому, что в «моем» корпусе было холодно и влажно и буквы плохо прилепились к модели.
Кое-как отбыл я свое ирпенское сидение. Для подкрепления знаний и духа были еще несколько обеденных встреч и прогулок по рыпящему снегу. Я заходил в его келью очень ненадолго, потому что Лукаш сразу же предупреждал?
- Долго говорить нельзя – сажусь работать.
Произносилось это так спокойно и ласково, что задерживать его болтовней хотя бы на лишнюю минутку было просто глупо.
Уже перед моим отъездом вспомнили мы с Лукаше даренный обед за купоны Веры В. в ресторане гостиницы «Днипро». Как Лукаш тогда мне подарил едва ли не самую старинную украинскую загадку.  
Виса – висить
Хода – ходить
Виса впала –
Хода з`їла
Это детская шуточка о груше - «висе» и свинье – ходе. Уже после Лукашевой смерти я на этой загадке построил целый раздел в авантюрной повести «Следы на плинфе».
Вот о чем я сейчас думаю, потому что только нынче понял – пост фактум, что у Лукаша был удивительный дар внушения. А это главное качество в личности учителя, старейшины, наставника, мастера дела.
То, что Лукаш объяснял о словах, о языке, говорилось без всякого нажима, без педалирования, никогда, избави Бог, не в императивной форме. Он безошибочно чувствовал момент внимания с вашей стороны и тогда подавал нечто любопытное. Он не учил, он делился своим знанием.
И еще одно – о Лукаше и книгах. Я видел прекрасные личные библиотеки. Кто из владельцев этих библиотек хорошо знал свои печатные сокровища, кто хуже. Но не могу вспомнить, чтобы кто-то из них держал в голове все свои тома беллетристики, справочников и словарей.
Если им что-то было нужно, то они, как правило, начинали искать сначала полку, потом книгу, потом страницу в книге, а на странице – слово. С Лукашем было не так. Когда возникал вопрос (по моей инициативе, конечно) о каком-то слове или выражении, Лукаш уверенно подходил к нужному месту, протягивал руку и вынимал нужный словник. Не блуждал по страницам. Открывал том, перелистывал страницу-вторую и фиксировал пальцем нужное слово. А нужно сказать, что у него со временем все сильнее прогрессировали контрактуры и пальцы все сильнее сгибались к ладони.
Итак, с недовыструганным (из дерева) котом, несколькими приличными акварелями и карманной книжечкой, полной выписок, цитат, рисунков ирпенских птиц и деревьев, я возвращался в Киев.
Небо было серым и низким. Казалось бы, под нависшими тучами зимой теплее. Куда там. Дул пронзительный ветер над грязным серым снегом, над серыми помещениями станции, над серыми (хоть они и зеленые) вагонами электрички.
Вагон, в который я влез со своими двумя сумками и рюкзаком, был почти пуст. Хорошо пристроился и начал подремывать под стук колес. Так мне было хорошо – отогревался от сумасшедшего влажного ветра и мороза.
Как тут стукнула дверь из тамбура и в вагоне послышались шум, вскрикивание, смех и брань. Огромная толпа цыган покатилась по вагону. Были разного возраста и пола, но главное – цыганки и цыганчата. Сели не все вместе, а по всему вагону. И через головы других пассажиров что-то криком кричали друг другу.
Зная, что мой скромный вид и потертые сумки, при всех их сорочьих инстинктах не вызовут никаких коварных действий, закрыл глаза и думал еще подремать. Не тут-то было! На скамью напротив меня рухнуло трое цыган, а возле меня пристроилась цыганка. Те трое спокойно задымили и весь дым пошел на меня. Я тогда уже не курил, а мой бронхит только-только начал успокаиваться. И эта их баба тоже закурила. Она была одета не так, как остальные цыганки – ярко, пестро, с выставленными из-под ярких платков ушами, чтоб видно было тяжелые золотые серьги. На этой же было какое-то длинное серое пальто, модные, но очень испачканные сапоги. Оливково-бледное лицо обвернуто пушистым платком.
У меня начался кашель от сигарет таких неожиданных спутников. Я одел рюкзак, подхватил свои потертые сумки. А цыганка затягивалась раз за разом, будто спешила накуриться от души, и что-то тарахтела своим спутникам. Когда я проходил мимо нее, она просто зашипела с какой-то неудержимой ненавистью:
- Всех, всех в лагерь загнали. Дохнуть из-за вас нельзя. Дышать уже невозможно...
Я остановился на секунду и посмотрел ей в глаза. Они просто побелели от злости. Не знаю, почему, но я стоял и смотрел ей в глаза. Она первая не выдержала и резко отвернула от меня свой бледный облик.
Возле тамбура я оглянулся и посмотрел на свое оставленное место – цыганка сидела на скамье одна против троих. А они не курили.
Я к чему это так подробно описываю? А к тому, что свое возвращение в Киев вспомнил тогда, когда мне кто-то рассказал, что Лукаш прекратил драку между пассажирами электрички и цыганами.
При случае, когда мы с Лукашем встретились близ Академкниги на улице Ленина (теперь Богдана Хмельницкого. А прежде Ленина, говорят, была Троцкого, а прежде Троцкого, это уже точно, Фундуклеевская). Я спросил, что это было за сражение с цыганами в электричке.
Лукаш улыбнулся и чуть встряхнул рукой.
- Никакой драки. Я возвращался поздно с Киева до Ирпеня. В последний момент вваливаются цыгане. Все женщины и дети, только один с ними цыган. И только отъехали от станции, цыган начал бить цыганенка. Тому было лет десять, может, чуть больше. Бьет в полную силу. Сначала люди молчали, а потом начали говорить – отпусти малого. И чем больше пассажиры возмущались, тем он сильнее мордует мальчишку. А я вижу: еще несколько раз попадет по голове – искалечит. Я тогда как крикну по-цыгански:
- Отпусти мальчишку! Не бей! Слышишь!
Только я крикнул на цыгана, как тихо стало в вагоне, ни шороха. И так до самого Ирпеня, пока я не вышел, ни один цыган рта не раскрыл.
Ага. Вот еще одна история с Академкнигой на Ленина. Стояли там возле книжного двое украиноязычных городских литераторов, среди них Коротич и еще два иностранных гостя, ну и, конечно, переводчик, а, может, и два. Когда выходит из книжного Лукаш в своем обычном виде – холодрыга, а он в пиджаке, на шее легкий шарф, а под мышками – полно старинных книг. Подошел к компании, стоит и слушает. Слушает, а тогда спрашивает одного из гостей:
- Скажите, пожалуйста, вы не из Каталонии?
Тот удивленно:
- Почему из Каталонии? Я аргентинец. И все мои предки, насколько знаю, аргентинцы.
Коротич расцвел: наконец-то Лукаш прокололся. Витенька очень любил и любит чужие проколы.
Но Лукаш не растерялся и говорит:
- Тогда объясните мне, пожалуйста, почему вы такое-то слово выговорили именно так. Так его выговаривают только каталонцы.
Тот отвечает:
- Действительно, так говорят каталонцы. А я учился в университете в Барселоне.
Вот такое было ухо и такая память на слова и звуки у Лукаша.
 И при том не только на языки, близкие ему как европейцу хотя бы географически. То же было у него с дальними языками, когда они по каким-то причинам обращали на себя его внимание.
Свидетелем одного его странного увлечения я был лично. В тот раз мы встретились возле его дома на Печерске. Он жил в писательском доме. (…)
Лукаш занимал однокомнатную квартиру на последнем этаже. Комната вся была наполнена светом, просто переполнена им. И не только потому, что свет это время просто бил в окно, а потому что вещей в комнате было настолько мало, что они не поглощали солнечных лучей.
Напротив окна под стеной стояли два шкафа с картотечными ящиками. В этих длинных ящиках на плотной бумаге разного цвета и разной потертости были слова, слова, слова на всяческих язЫках. Между шкафами почти до потолка столбы из книг. Впритык к этой странной архитектуре стояла алюминиевая раскладушка с провисшей потертой парусиной. Возле раскладушки стояла табуретка с чешуей белой краски, местами уже осыпавшейся. И еще один металлический стул, из разряда тех, которые выносит на улицу возле кафе. Кажется, с красной пластиковой спинкой и таким же красным потертым сиденьем. На стенах не было ничего. Может, раньше или позже что-то было, но не тогда, когда я приходил. Хотя одна картина в комнате все же была. Только не на стене, а под стеной. Как и годится, в рамке. Но не из почтения к ценному произведению, а потому, что нарисована она была не на полотне, а на стекле. Понятно, что у картины на стекле без рамы мало шансов уцелеть. Картину на стекле написала некая шумная и ловкая личность. Всех удивляло, что Лукаш воспринимал ее всерьез. Да, впрочем, ну их, эти картины и их авторов.
Главное в жилище Лукаша в тот момент находилось на столе. Но сначала о столе. Стол на металлических ножках. Ансамбль к стулу с пластиковым сиденьем. Сам стол – из потертого голубого пластика. И на этом бледно-голубом столе лежала только одна книга. Очень странная толстенная книга. Просто куб – ее высота, ширина и толщина были одинаковы по всем трем граням. Переплет из толстой серой ткани. Видно, что очень старая, но почти не захватана.
Я открыл переплет и увидел на старинной плотной бумаге четкое, прекрасной печати, достаточно крупное гебрейское письмо.
- Что это?
- Библия. Я, когда добрался до того места в стихотворении Аполлинера, когда в синагогу входят два рабина, мне показалось, что Аполлинер неверно процитировал одно предложение из Библии.
Лукаш говорил, а я уже перевернул Библию наоборот, чтобы листать ее, как годится любой книге на иврите, слева направо. И прочитал только одно слово, напечатанное латинкой – «Лейпциг» и под ним – 1833. То есть, эту книгу напечатали в Лейпциге в 1833 году.
-…Вот послушай, - и Лукаш вытащил из стопки книг лист бумаги и начал читать перевод стиха Аполлинера о том, как идут к синагоге над Рейном два рабина и люто, с ненавистью бранятся. И все из-за желания добиться благосклонности волоокой красавицы Лии.
Но вот они переступают порог синагоги и срезу же их соперничество, злость и ненависть исчезают – они принадлежат к избранному народу и служат Богу.
- Сомневаюсь, чтобы у Аполлинера была ошибка в французском переводе Библии. Ведь французская школа ориенталистов одна из самых уважаемых.
- Я сверял французский перевод. Там неточность. Небольшая, но очень изменяет смысл выражения.
- А ты давно занимаешься ивритом?
- Около года.
- И как?
- Не очень.
-?
- Иногда приходится пользоваться словарем. Нечем хвастать.
Я вытаращил на Лукаша глаза. Дело в том, что в Москве моим соседом по общежитию был Эфроим Баух, русскоязычный поэт из Молдовы, внук почтенного рабина. Я тогда спросил Эфроима, сколько лет он изучал иврит, чтобы свободно писать, читать и говорить. Ответ был – «Больше десяти».
И это при том, что ум молодой, свежий, плюс традиция и среда – и все равно больше 10 лет. А тут совсем не молодой Лукаш, пусть и знаток языков, но ведь главным образом индоевропейских. И только год, и «…иногда приходится пользоваться словарем».
Еще несколько раз при встречах мы возвращались к этому стихотворению Аполлинера. Лукаш тогда и рассказал мне, что, когда он нашел это сомнительное место, то отодвинул стихи и принялся изучать иврит, чтобы точно перевести цитату.
А нужно сказать, что особенность иврита и другого семитического языка – арабского, в том, что при написании обозначаются только согласные, а гласные пропускаются. И только в одной книге на языке из семитской группы – арабском, в Коране, все без исключения буквы обозначаются. Но сейчас речь не о Коране, а о Библии на ее материнском языке – иврите.
Вскоре Лукаш овладел ивритом и читал Библию без параллельного текста и без словаря. Ну, об этом мне уже рассказывали, я свидетелем этого не был.
В доме творчества на крыльце в шезлонге удобно устроился Лукаш и увлеченно что-то читает. Проходит Л. и спрашивает: «Что вы читаете?». Лукаш: «Да вот Библию. Очень интересно Множество мест совсем не такие, как в переводах». «А на каком же языке  вы читаете и о каких переводах говорите?» «Обо всех переводах, которые я читал, а эту читаю в подлиннике» - и перевернул книгу страницами с гебрейскими квадратными буквами. Л. только и сказал: «А…». А Лукаш еще удобнее устроился в шезлонге и углубился в чтение.
Я не знаю, каким Лукаш казался другим, знавшим его. Могу только сказать, что в те последние семь лет его жизни, когда я с ним встречался, он или работал запойно, даже не знаю, по сколько часов в сутки и сколько дней длились эти «рабочие запои», или же просто гулял по городу, посещая друзей. Не знаю, сколько у него было друзей и кто они, знал лишь одного, тоже уже покойного – Бориса Харчука.
Мы с Харчуком получили в 1982 г. квартиры в одном подъезде. К нему и заходил Лукаш. Иногда заходил и ко мне. А у меня был транзисторный телевизор с крошечным экраном. Изображение в нем двоилось, наплывая друг на друга полосами и белыми линиями.
Был очень интересный матч и Лукаш зашел ко мне, когда игра уже началась.  
Был очень интересный матч и Лукаш зашел ко мне, когда игра уже началась. Он прижался к экранчику очками, чтобы что-то понять. Он сидел и комментировал игру и  фамилии игроков и судей. Потом начал вспоминать игроков, тренеров и судей прошлых лет. С тогдашнего околофутбольного Лукашевого разговора помню, что Эгейское море – Козье море, остров Капри – Козий остров, а фамилия футболиста Балтача – тюркское название сторожа на бахче.
И, хоть игра была интересной, мой телевизор, вне сомнений, поломал кайф Лукашу и он после первого тайма ушел к Харчуку.
Тогда еще, летом 82, он выглядел прилично, но что-то с ним произошло, он начал терять ко всему интерес. А, главное и самое ужасное, - он потерял интерес к своему волшебному делу. И это был конец. Потому что его удивительный, невероятный труд держал его при всех его невзгодах несломавшимся и достойным, при всей его деликатности и сдержанности.
Я, например, и сейчас не могу, напрягая все свое воображение, увидеть и услышать внутренним зрением ту сцену в электричке. Как же этот мучитель должен был довести Лукаша, чтобы он на кого-то закричал?
Он умер в последние дни лета 1988. Хоронили его летом или в первые дни осени – не помню. Помню, что вместе с цветами в гроб положили гроздья красной калины. Людей пришло немного. Может, поэтому я сразу заметил одного очень старого чекиста, всегда появлявшегося на подобных похоронах. Не помню, приходил ли он на похороны Жени Гуцала, а у Лукаша отстоял всю церемонию до конца.
Таковы были похороны Лукаша – кровавые гроздья калины и молчаливый чекист в редкой толпе".
 
 
Зарегистрирован

Нехай і на цей раз
Вони в нас не вполюють нікого
antonina
Beholder
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2204
Re: Переводы и переводчики
« Ответить #34 В: 02/19/10 в 14:47:32 »
Цитировать » Править

Совершенно потрясающая история найдена в ЖЖ st_ost
С разрешения автора помещаю в переводе.
Филология как образ жизни
То, что филология - это не способ заработка, как-то интуитивно понимают даже марксисты и бухгалтера среднего возраста, даже если по другим вопросам предпочитаю не сознаваться в проявлениях несколько компрометирующего для людей их круга "шестого чувства".
Но то, что филология - это образ жизни, знают разве что знакомые с моим профессором чешского языка. Потому что если у каждой биографии - свой жанр, то у Владимира Костевича этот жанр - "учебник по укрлиту".
С Павличко Д. он дружил.
Павличко С. он угощал конфетами.
С Тичиной Г. он ходил пить пиво.
С Перепадей А. он ходил на футбол.
С Максимом Тадейовичем он спорил о переводе канцон, а позже Максим Тадейович умерли, а Владимир Костевич получили за те же канцоны премию им. Максима Тадейовича.
"Поступал я в институт литературы на аспирантуру, сдавал документы. А какой-то доброжелатель из приемной комиссии мне говорит:
- Молодой человек, да не старайтесь напрасно, я бы на вашем месте и на экзамены не приходил.
-Это, - удивляюсь я, - почему?
-Почему да почему... Вы же галичанин? И родители у вас кто?  То-то и оно. А тут на "Ваше" место есть уже один - откуда-то из Донбасса, в армии отслужил отлично, отец-мать пролетарии, анкета прекрасная, вот комиссия его уже и оформила.
"Ну, думаю, против рожна и диктатуры пролетариата не попрешь, смирился и отнес документы на чешское отделение.
Но все успокоится не могу: что это за Васю они мне предпочли?
Нашлись общие знакомые по общежитию, пошел  знакомиться.
К моему удивлению, он оказался чрезвычайно приятным человеком. Вопреки ожиданиям, не было в нем ничего от "класса-гегемона", ну нисколечки не было: спокойный, с мягкими манерами. Борщом меня маминым угощал.
И, хоть позже пересечься нам уже не пришлось, фамилию его я сразу запомнил. Выразительная такая фамилия, звучная.
Стус".
 
(Для незнакамых с реалиями: прикол истории в том, что с профессиональной точки зрения руководители аспирантуры поступили верно. Но вот с точки зрения благонадежности... десяток галицких поповичей были бы предпочтительнее одного Стуса)
Зарегистрирован

Нехай і на цей раз
Вони в нас не вполюють нікого
Страниц: 1 2 3  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать

« Предыдущая тема | Следующая тема »

Удел Могултая
YaBB © 2000-2001,
Xnull. All Rights Reserved.