Сайт Архив WWW-Dosk
Удел МогултаяДобро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите:
Вход || Регистрация.
11/14/19 в 03:05:36

Главная » Новое » Помощь » Поиск » Участники » Вход
Удел Могултая « Община будд в стране богов »


   Удел Могултая
   Вавилонская Башня
   Поучительные рассказы и назидательные истории
   Община будд в стране богов
« Предыдущая тема | Следующая тема »
Страниц: 1 2 3 4  5 Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать
   Автор  Тема: Община будд в стране богов  (Прочитано 11511 раз)
Guest is IGNORING messages from: .
Saru
Постоянный посетитель
***




   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 104
Паломничества в горы Кумано (3)
« Ответить #15 В: 07/17/08 в 01:48:03 »
Цитировать » Править

Храмам-святилищам Кумано жаловали землю и государи-монахи, и многие другие владетели. В этих имениях возводились храмы, которые считались «ответвлениями» Кумано. Часто жрецы и монахи в них назначались из основных храмов и святилищ.
Госиракава учредил в Столице храм-святилище Новый Кумано (Има-Кумано), божество святилища Нати стали чтить как защитника храма Дзэнриндзи. В 1160 г. Новому Кумано были пожалованы земли, в 1181 — еще 28 имений в шестнадцати провинциях. Таким образом, не только у основного, «Старого», но и у Нового Кумано появлялась сеть поместий и храмов-ответвлений по стране, и они были четко соотнесены с государственным почитанием богов Кумано.  
Случалось, что почитатели богов Кумано совершали земельные пожертвования не из своей земли, а из той, за которую они отвечали по долгу службы. Например, в 1140-х гг. Фудзивара-но Акитоки, губернатор провинции Каи, в благодарность божествам Кумано пожаловал святилищу Хонгу имение под названием Ясиро** в Каи, чтобы на доходы с него в Кумано проводились восьмидневные чтения «Лотосовой сутры». Через несколько лет государь-монах Тоба освободил это имение от налогов, взимавшихся в пользу казны. Позже к Ясиро присоединили еще несколько земельных угодий. После отречения государя Госиракавы в Каи был назначен новый губернатор. В 1162 г. по распоряжению государя Нидзё он должен был провести проверку земель. Чиновник от губернатора с отрядом воинов явился в Ясиро и заявил, что эта земля незаконно числится храмовой. «Божьи люди», дзиннин, из местного ответвления храма Кумано пытались оказать вооруженное сопротивление, но были побеждены, и имение снова обложили налогом. Жрецы и монахи Кумано обратились с жалобой к отрекшемуся государю, и в итоге решение было вынесено в их пользу: имение Ясиро объявлено храмовым, губернатор сослан, а его чиновник заточен в темницу. Примечательно, что документы по этой тяжбе содержат ссылки на храмовые записки, энги. В качестве одного из доводов приводится то, что государевы люди нанесли обиду божеству святилища Хонгу, близкому к солнечной богине Аматэрасу. Государю-монаху и в этот раз удалось доказать, что его влияние выше, чем у «правящего» государя.
** Что значит «святилище»: видимо, прежде эти земли числились за каким-то местным святилищем.
В «Повести о доме Тайра» описан и другой путь создания дочернего святилища. Участники заговора государя Госиракава против Тайра, сосланные на Остров Демонов, Онигасима, решают молить богов Кумано о возвращении в Столицу. Для этого они хотят сначала обустроить святилище. Изгнанники бродят по острову в поисках подходящего места — как можно больше похожего на Кумано.  
«Наконец отыскали они возвышенность, поросшую богатым дремучим лесом. Словно нарядной парчой, разукрашены были деревья багряной листвою. Взору их предстали высокие горы; тучи висели на вершинах причудливых очертаний, а склоны, ка¬залось, были одеты тончайшим сине-зеленым шелком. Неска¬занно прекрасны были и лес, и горы... К югу расстилалось без¬брежное море; волны катились вдаль, теряясь в туманной дымке. К северу громоздились крутые скалы; бурля, ниспадал оттуда во¬допад длиною в сто сяку... <…> и веяло здесь божественным духом, точь-в-точь как на святой вер¬шине Нати, в Кумано, где обитает бог Летучего Водопада. Не колеблясь, решили они назвать это место Вершиной Нати.  
  “Та гора пусть считается Хонгу, Главным храмом, эта возвышенность да именуется Сингу, Новым храмом...” — каждой верши¬не дали они название разных храмов Кумано» (Перевод И. Львовой).  
Один из ссыльных, монах Ясуёри, становится «настоятелем» храма, а другой, мирянин Фудзивара-но Нарицунэ — его общиной. Они каждый день ходят на поклонение и за неимением других даров подносят богам цветы.  
Ясуёри слагает молитву:  
   «Сегодня, избрав счастливое утро <…> я, недостойный, взываю к вам, о великие, первейшие, могущественные духи Японии, боги Кумано, и к тебе, грозный и гневный бодхисатва Летучего Водопада, карающий ослушников, нарушивших великий закон Будды! Мы оба, полные веры, ревностные почитатели трех храмов Кумано <…> слив воедино душу и тело, очистив тело, уста и помыслы, смиренно, от всего сердца, обращаем к вам наши молитвы! О великий бодхисатва Амида-Нёрай***! Ты учитель, спасающий все живое в этом мире страданий; ты, единый в трех ипостасях, указываешь грешникам путь ко брегу Прозрения! И к тебе обращаемся мы, о бог Хаятама, великий целитель Якуси, избавляющий смертных от всех недугов, владыка райской земли, лазурью сияющий на востоке! И к тебе, бог Мусубу [=Фусуми], явивший себя в облике бодхисатвы Каннон Тысячерукой, что обращает на путь истины все живое, проповедуя учение Будды на горе Фудараку в полуденной стороне! О бодхисатва Каннон, одиннадцатиликое божество, ты владыка этой юдоли скорби, ты спасаешь все живые создания, ты вселяешь мужество в робких, внемлешь всем молениям смертных!  
<…>  
Ради спасения верующих и неверующих покинули вы, о бог Хаятама и бог Мусубу, райские чертоги, сверкающие сокровищами вселенной, умерили сияние, излучаемое посланцами Будды, и поселились вместе с нами, в нашем грешном мире, в его грязи и скверне. Вот почему без конца стекаются к вам вереницы приносящих дары и священные обеты, и несть числа почитающим вас молящим <…> Обращая взор ввысь, коленопреклоненно молю — о боги всех двенадцати святилищ Кумано, расправьте крылья спасения, воспарите высоко в небесах над миром суеты и греха и положите конец мукам изгнания! Да исполнится заветная мечта наша — возвращение в столицу! Бьем челом вам снова и снова!»
 
*** Амида здесь назван бодхисаттвой, а не буддой — видимо, этим подчеркивается то, что буддой он не был изначально, а стал благодаря безграничному состраданию к живым существам.
 
Боги откликаются на молитву: однажды Ясуёри видит во сне, как к берегу причаливает ладья, из нее выходят женщины в красных хакама и поют величальную песню бодхисаттве Каннон. В другой раз обоим изгнанникам снится один и тот же сон: ветер приносит с моря листок дерева наги, что растет в Кумано, прогрызенный червями так, что дырочки складываются в слова предсказания: если будете и впредь славить богов, то непременно вернетесь домой. Ясуёри вырезает из дерева тысячу маленьких пагод, пишет на каждой санскритскую букву А, день, месяц, год, свое имя и две песни о тоске по родине. Ясуёри бросает пагоды в воду, моля богов Брахму и Индру, стражей четырех сторон света, а также богов Кумано и Ицукусима, чтобы хотя бы одну из пагод донесло до Столицы.  
Одну из пагод действительно прибивает к берегу возле святилища Ицукусима как раз тогда, когда там находится монах, близкий друг Ясуёри. Он подбирает пагоду и доставляет ее в Хэйан, родичам Ясуёри. Об этом узнает отрекшийся государь Госиракава и проливает слезы жалости над изгнанниками, а после о пагоде сообщают и Тайра-но Киёмори. В «Повести» сказано, что песни с давних пор движут людскими сердцами, так что в Столице вскоре чуть ли не все жители выучили стихи Ясуёри наизусть, и сам Киёмори проникся сочувствием к ссыльным. В итоге моление оказывается действенным — тех изгнанников, кто взывал к богам Кумано, вскоре вернули из ссылки, а те, кто этого не сделал, так и не получили прощения Тайра.
Зарегистрирован

Все люди смертны. Единственное, что примиряет с этой прискорбной истиной, — то, что некоторые из них еще живы (с) И.О.
Saru
Постоянный посетитель
***




   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 104
Религия родов Тайра и Минамото
« Ответить #16 В: 07/28/08 в 16:06:05 »
Цитировать » Править

Воинские семьи Тайра и Минамото вели начало от государева рода, а значит, состояли в дальнем родстве с Солнечной богиней Аматэрасу. Но по принятому счету эти семьи относились к «потомкам государей» — то есть числились менее знатными, чем род Фудзивара* и другие чиновные семьи, которые возводили свой род к небесным богам.  
*Есть версия, что начало роду Фудзивара положил не реформатор Накатоми-но Каматари, а государь Тэнти. В «Великом зерцале» говорится, что государь отдал Каматари в жены одну из своих наложниц, уже беременную. Однако родовым богом Фудзивара считалось то же божество, что и у Накатоми, и род считался происходящим от небесных богов.  
Найти бога-покровителя было очень важно и для Тайра, и для Минамото. Боги, упоминаемые в древних летописных сводах, для этого не годились: за всеми ними уже числились какие-то потомки. Не подходили и малоизвестные местные божества: их статус был бы недостаточно высок. Поэтому оба рода выбрали себе богов иноземного происхождения.  
 
Для Тайра это богиня храма-святилища Ицукусима («Величественного острова») в земле Аки. Род Тайра стал особенно чтить ее с тех пор, как Тайра-но Киёмори получил в управление провинцию Аки и взял в свои руки торговлю с материком.  
Богиню отождествляют с «дочерью царя нагов» из «Лотосовой сутры». Этой девочке в сутре отведена особая роль: на ее примере доказывается, что буддой может стать любое существо, не обязательно быть взрослым мужчиной человечьего племени. Девочку и ее отца, морского царя Сагару, соотносят с морскими богами-драконами, чтимыми и в Японии, и на материке.  
Особенность святилища Ицукусима в том, что его здания на сваях далеко выдаются в море, а ворота-тории стоят прямо в море на отдалении от берега. Так выглядят эти ворота сейчас.
Снова буду цитировать «Повести о доме Тайра». Однажды, когда Тайра-но Киёмори совершал паломничество на гору Коя в краю Кумано, он встретил старика-отшельника. Это был не кто-нибудь, а сам Кукай, он же Кобо-дайси, великий чудотворец, основатель японских буддийских «таинств». Старец велел Киёмори восстановить разрушенный храм в Ицукусиме. Киёмори так и сделал, и когда строительство было завершено, ему во сне явился посланец богини с нагинатой (клинком на длинной рукояти), украшенной серебром. Вестник сказал: «Возьми это оружие! С его помощью ты утвердишь в стране мир, будешь охранять ее пределы и защищать импера¬торский дом!». Проснувшись, Киёмори нашел нагинату возле изголовья, а оракул богини возвестил: «Знай же, если будешь творить дела неправедные, не будет счастья твоим потомкам!» (свиток III, гл. 5, перевод И. Львовой). Для этого времени нагината — прежде всего, оружие монаха-воина. И естественно, что «буддийская» богиня вручает своему избраннику именно ее, а не какое-то оружие, более подходящее для мирянина.
Возвышение Тайра-но Киёмори предвещало знамение, тоже связанное с морем. Однажды Киёмори со своими людьми совершал большое паломничество по берегам Внутреннего моря. На пути из Исэ в Кумано в их лодку запрыгнула огромная рыба — морской судак. Монах, сопровождающий путников, сказал, что это благое знамение бога Кумано, и велел Киёмори съесть рыбу. Сам Киёмори вспомнил, что похожее чудо было явлено в Китае У-вану, основателю династии Чжоу. Он распорядился приготовить судака и съел его, разделив со всеми родичами и дружинниками, — хотя паломникам и не следовало бы вкушать убоины (свиток I, гл. 3). Забота о родных и о ближних сподвижниках в дальнейшем остается отличительной чертой семьи Тайра — а Минамото в борьбе за власть предают и губят друг друга.
Постепенно Ицукусима становится не просто родовым храмом, а храмом семьи фактических правителей, который следует чтить всем жителям страны. Один из участников заговора против Тайра совершает паломничество в Ицукусиму — и получает прощение, хотя его товарищей жестоко карают. (Двое из этих заговорщиков основали дочернее святилище Кумано на Острове Демонов, см. выше).  
Поначалу возвышение святилища Ицукусима выглядит как прихоть Киёмори: «У Правителя-инока чув¬ствительная душа. <…> Он отнесется к вам благосклонно, ибо ему будет приятно, что вы ездили на поклон к богине, ко¬торую он почитает!» (свиток 2, гл. 11). Но позже государь Такакура после отречения отправляется именно в Ицукусиму — а не в святилища Исэ, Камо, Ивасимидзу, Касуга, Кумано или Хиёси, как делали прежние государи. Это решение вызывает гнев монахов горы Хиэй, но их удается успокоить. Так родовое святилище становится государственной святыней.
В пору наивысшего могущества рода Тайра его представители участвуют в обрядах, которые прежде совершали члены государевой семьи и семьи Фудзивара. Это видно, например, из описания молений при рождении внука Киёмори, будущего государя Антоку (свиток III, гл. 3). При этом основной угрозой для матери и младенца считается влияние «гневных духов». Среди духов, чьи имена удалось узнать при обряде усмирения, есть жертвы смут годов Хогэн и Хэйдзи, а также недавней расправы над заговорщиками. Бесчинствуют духи не только погибших людей, но и живых, томящихся в ссылке. Многих мятежников посмертно повышают в чине, останки непогребенных предают захоронению, ссыльных возвращают в Столицу — кроме одного заговорщика, кого Киёмори считал своим человеком, а оттого особенно ненавидит за предательство. После рождения принца Тайра раздают щедрые подношения храмам, совершают всевозможные обряды ради его благополучия. В общей суматохе возле дворца толпа едва не затоптала скромно одетого старика — а это был знаток «Пути темного и светлого начал» (инь-ян, яп. оммё), он должен был вести обряд очищения дома после родов. Наставник чуть не погиб — но этому скверному знамению не придали значения.  
Будущее падение Тайра предвещают различные знамения, в том числе знаменитое видение черепа (свиток V, гл. 3). Киёмори всё еще верит в свое могущество и не придает значения подобным чудесам. Оружие, полученное от богини Ицукусимы, однажды бесследно пропало, но и этот зловещий знак был оставлен без внимания.  
Простой воин из войска Тайра видит вещий сон — про то, как богиню Ицкуксима изгоняют из собрания богов. Боги появляются в этом сне в нарядах столичных сановников. Один из собравшихся, бодхисаттва Хатиман, велит передать меч полководца (хранящийся у Тайра) человеку по имени Минамото-но Ёритомо. Другой, бог Касуга, говорит: «А после Ёритомо — моему правнуку»**. Это видение обсуждают монахи на горе Коя, в том числе Сэйрай, бывший крупный столичный чиновник. Он говорит: «Понятно, почему бога Ицукусима изгнали из собрания богов — ведь он долго покровительствовал семейству Тайра». С точки зрения Сэйрай, божество ответственно за деяния рода, которому покровительствует, и за них терпит наказание. Но другой монах возражает: «Боги, умерив свое сияние, могут преображаться, являясь в разных ипостасях... Бывает, что божество принимает облик смертного человека или является нам в женском обличье богини... Но пресветлый дух Ицукусима хоть и принял подобие женщины, тем не менее — великое божество, способное провидеть прошлое, настоящее и грядущее. Велика его мощь, и нет ничего не¬возможного в том, что на сей раз он явился молодому самураю во сне в образе смертного человека!» (свиток V, гл. 3).  
 
** Так в «Повести» в виде вещего сна дается указание на позднейшие события, когда сёгуном стал представитель семьи Кудзё:, восходящей к Фудзивара. Касуга — родовое святилище Фудзивара.
« Изменён в : 07/28/08 в 16:10:20 пользователем: Saru » Зарегистрирован

Все люди смертны. Единственное, что примиряет с этой прискорбной истиной, — то, что некоторые из них еще живы (с) И.О.
Saru
Постоянный посетитель
***




   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 104
Религия родов Тайра и Минамото
« Ответить #17 В: 07/28/08 в 16:08:20 »
Цитировать » Править

Для воинской семьи Минамото родовым божеством стал Хатиман. Этого бога, он же «великий бодхисаттва» чтили и в Столице, и в Нара (в храме Тодайдзи, см. выше), и на Кюсю. Происхождение Хатимана неясно, скорее всего, он попал в Японию вместе с корейскими переселенцами в V в., а позже от пришлых семей перешел и к их японским ученикам по кузнечному ремеслу. Хатимана почитали как защитника государства и покровителя всех воинов. Но в роду Минамото Хатиман — бог «превыше всех богов». Белый цвет знамен Минамото связан не с похоронными обрядами и не с западной страной будды Амида, а прежде всего с металлом и с Хатиманом как богом оружейного дела. Кроме того, Хатимана еще в X-XI вв. отождествили с древним японским государем Одзином (надеюсь про это рассказать позже). Благодаря этому связь Минамото с государевым родом оказывалась крепче, чем у Тайра. В пору, когда вопрос о правах на престол государей — ставленников Тайра — остается нерешенным, Хатиман для Минамото выступает истинным правителем страны.  
Перед битвой с войском Тайра Минамото-но Ёсинака по прозвищу Кисо замечает поблизости местный храм, посвященный Хатиман, и видит в этом доброе предзнаменование. Он обращается к богу с молитвой:
«Слава тебе, о великий Хатиман, бодхисатва! Ты властитель Японии, прародитель многих поколений пресветлых наших владык! [= предок государей, а не только дома Минамото]
<…> Я, Ёсинака, рожденный в семье воинов, где почитают боевой лук и боевых коней, унаследовал, недостойный, от моих предков сие занятие, ибо сказано: “Сын оружейника-лучника, подражая отцу, сгибает мягкие прутья ивы и сплетает корзинку, а сын лудильщика, видя, как отец размягчает металл для починки сосудов, латает меховую одежду”…»  
Примечательны здесь именно эти образы, связанные с работой по металлу и изготовлением оружия. Отчасти и Хатиман, родовой бог, выглядит не просто как предок, но еще и как воспитатель-наставник.  
«Но, видя самоуправство Правителя-инока, я не в силах смириться, пренебрегаю опасностью и не могу поступить иначе! Судьбу свою ныне вручаю Небу, жертвую жизнью ради блага отчизны и поднимаю войско, дабы сразиться за правое дело <…> Ныне, дерзнув подняться на великое дело, сознаю, что уподобился я младенцу, который хочет ракушкой вычерпать море, или кузнечику-богомолу, что, потрясая слабеньким хоботком, бросил вызов могучей рати... Но не ради собственной выгоды и не ради славы моего рода отважился я начать эту битву, а единственно ради блага страны и благополучия государя!» (свиток VII, гл. 5).  
Здесь Минамото предстает как служилый род: и борьба, и победа — не для себя, а для государя и державы. Если у Тайра их почитание Ицукусима — культ семейный, ставший государственным, то тут у Минамото ход обратный: государственный культ, ставший родовым у семьи, полностью посвятившей себя службе.
 После молитвы Ёсинака и его ближайшие соратники преподносят ее запись в храм, а вместе с нею — каждый по одной стреле из своего колчана. В небе появляются три голубя — птицы-вестники Хатимана. Это знамение предвещает победу.
Родовой храм Минамото находится на «Журавлином холме» Цуругаока при их ставке в Камакура. В этом храме Минамото-но Ёритомо, глава рода, принимает от посланца государев указ с назначением его «великим полководцем, покорителем варваров» (свиток VIII, гл. 5).
У воинов Минамото есть особые религиозные обыкновения. Например, они часто нарочно ищут знамений, а не толкуют те события, что уже совершились. Незадолго до морского сражения при Данноура воины Тайра выставляют на своем корабле длинный шест с веером на верхушке. Минамото принимают вызов и выбирают лучника, способного попасть в этот веер. Перед выстрелом лучник молится: «Слава тебе, великий Хатиман, бодхисатва! Славьтесь и вы, боги родного края, — Онамути, Тагокоро, Такахиконэ и ты, Уцуномия, великий светлый бог — покровитель моей родины, земли Насу в краю Симоцукэ! Молю вас, помогите послать стрелу в самую сердцевину этого веера, ибо если я промахнусь, то сломаю лук и покончу с собой, потому что не посмею взглянуть в лицо людям! Если угодно вам, чтобы я снова увидел родимый край, не дайте пролететь мимо моей стреле!» (свиток 11, гл. 4).
В «Повести» описаны три различных подхода к знамениям. Тайра охотно принимают благие предвестия, но снова и снова оставляют без внимания дурные. При этом знамения являются «сами собой», без какого-либо запроса. Монахи принимают меры к тому, чтобы проверить, был ли тот или иной случай знамением — например, вправду ли устами какого-то человека вещало божество. Они, по сути, просят о новом чуде для того, чтобы удостовериться в своей оценке предыдущего события как чуда. А Минамото сами испрашивают знамения в подтверждение своих сомнений — как в случае со стрелком из лука.
Другой обряд, принятый у Минамото и их сторонников, — письменные клятвы в верности. Обычно их приносят при подозрениях в измене: на бумаге, взятой из храма, пишут текст клятвы в нескольких копиях, один листок сжигают, и клянущийся проглатывает пепел. Минамото-но Ёсицунэ сообщает, что дал такие клятвы в верности своему брату Ёритомо (свиток XI, гл. 17), а монах-убийца Тосабо ложно клянется таким же способом самому Ёсицунэ, после чего вскоре гибнет (св. XII, гл. 4). В «Сказании о Ёсицунэ» клятва Тосабо описана так: «Написал собственноручно кровью на оборотной стороне талисманов из Кумано три “клятвенных письма”. Одному надлежало храниться в храме Ивасимидзу-Хатиман, другому – в Новом Кумано в столице, третье же он тут же сжёг и заполнил им свои “шесть корней”» (перевод А. Стругацкого). «Талисманы» здесь — бумажные обереги из храмов.
Если Тайра держатся заодно, то в роду Минамото не прекращаются внутренние распри. И в итоге победителем остается Ёритомо — в большей степени сановник, а не воин. На протяжении почти всей «Повести» он пребывает в Камакура, сам войсками не командует, но выстраивает отношения и с родичами, и с союзниками, и с отрекшимся государем, и с Тайра. Правильному приему гонцов, послов и пленных Ёритомо придает очень большое значение, соблюдая конфуцианский «ритуал», ли.
« Изменён в : 07/28/08 в 16:09:17 пользователем: Saru » Зарегистрирован

Все люди смертны. Единственное, что примиряет с этой прискорбной истиной, — то, что некоторые из них еще живы (с) И.О.
Saru
Постоянный посетитель
***




   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 104
Какубан (1095–1143)
« Ответить #18 В: 08/11/08 в 18:40:51 »
Цитировать » Править

1. Кем быть?
Однажды в 1100-х годах в одно из поместий столичного храма Ниннадзи на острове Кюсю прибыл чиновник-мирянин: взыскать с имения сбор в провинциальную казну. Начальник охраны поместья славился как храбрый воин, но в тот раз он спрятался за ширмой и не вмешивался, пока чиновник распекал его подчиненных. Сын начальника охраны видел это, испугался и после стал расспрашивать монаха из местного храма.  
— Кто был тот человек, так унизивший моего отца?  
— Это посланец губернатора, его все должны слушаться.
— А кого слушается губернатор?
— Министров. А они подчиняются государю.  
— Есть ли кто-нибудь сильнее государя?  
— Есть: это боги. Над богами же есть еще будды: они властвуют над всем миром.  
— А как можно стать буддой?  
Монах начал излагать учение Сингон, и с тех пор мальчик стал его учеником. Позже сын храмового воина стал знаменитым монахом школы Сингон по имени Какубан. Рассказ о его детстве приводят «Буддийские записи годов Гэнко:» («Гэнко сякусё», XIV в.).
Ниннадзи, «Храм Человечности и Согласия» в городе Хэйан — это тот самый храм, где принимали монашество отрекшиеся государи.
 
2. Видения и обеты
В жизнеописании Какубана особенно много рассказов о видениях.  
В храме Ниннадзи Какубан начал учиться в 1107 г. Там его наставником считался Кандзё (1052-1125) — монах школы Сингон, близкий к государеву двору. С юношей занимались в основном ученики Кандзё:. Через несколько лет наставник перевел Какубана вместе с одним из своих старших учеников в город Нара, в храм Кофукудзи. Там им надлежало освоить учения «явных» школ, прежде чем переходить к высшим «таинствам». По преданию, через три года учебы в Кофукудзи старший ученик увидел во сне самого Кукая, основателя школы Сингон. Тот сделал ему выговор: неужели он не видит, что юноша, доверенный ему, уже освоил требуемые «явные» науки? А самому Какубану явилось в сновидении божество Касуга (родового святилища Фудзивара) в облике женщины. Оно подтвердило: обучение окончено.  
 Правда, Какубан еще два года оставался в Нара, в храме Тодайдзи, осваивая «явные» учения. А затем ему явился бог-защитник горы Коя, где находились главные храмы Сингон. Бог повелел молодому монаху прибыть на гору. Тот послушался, хотя по пути посетил столицу и принял от учителя «тайное» посвящение». А на Коя Какубан принялся за изучение трудов Кукая. Надо сказать, что в то время трактаты основателя школы в храмах Сингон почти не читались. Какубан взялся восстановить «собрания передачи Закона», забытые вот уже больше ста лет.  
Эти собрания были отличительной приметой «тайной» школы на Коя. В других храмах монахи проводили чтения сутр и диспуты, так или иначе священный текст звучал. На Коя же его воспроизводили письменно. Весной, с первого по двадцать первый день третьего месяца ученики переписывали «тайные» сутры и трактаты. Наставники давали пояснения к этим текстам — не во всеуслышание, а каждому ученику в отдельности. Летом, с пятого по восемнадцатый день пятого месяца, устраивали повторение пройденного — ученики отвечали на вопросы по переписанным книгам и сами могли задать вопросы наставникам.
Кроме того, Какубан совершал обряды бодхисаттве по имени Чрево Пустого Неба — Кокудзо (Акашагарбха). По примеру Кукая, Какубан повторял величание этого бодхисаттвы в течение ста дней по десять тысяч раз в день. Такое подвижничество должно было дать молодому монаху чудесную способность — понимать и запоминать любые книги. За семь лет Какубан семь раз провел обряд почитания Кокудзо.
В 1121 г. Какубан дал восемь обетов:
1) Переписать все те сутры и трактаты, которые Кукай когда-то привез из Китая. Многие из них к началу XII в. были забыты, уцелевшие копии надо было искать едва ли не по всей Японии.
2) Переписать тексты, перечисленные у Кукая в «Списке трех учений», «Сангаку-року» (сюда входили и небуддийские сочинения).
3) Переписать все сочинения Кукая.
4) Нарисовать две мандалы на одном свитке для подношения в храм.
5) Нарисовать три образа Акашагарбхи для такого же подношения.
6) Прочесть вслух «Сутру-сердце» 1200 раз для божеств-защитников горы Коя.
7) Преданно служить тому отшельнику, кто на горе Коя занимался с ним обрядами Акашагарбхи.
8) Составить толкования к «тайным» текстам, открыть «око сердца» подвижников ради новой славы «таинств».
По преданию, в том же 1122 г. Какубан достиг просветления. После этого он принял еще два обета: возвести пагоды для мандал «Алмаза» и «Чрева», а также зал для «тайных» упражнений по сосредоточению.
« Изменён в : 10/20/08 в 15:29:33 пользователем: Saru » Зарегистрирован

Все люди смертны. Единственное, что примиряет с этой прискорбной истиной, — то, что некоторые из них еще живы (с) И.О.
Saru
Постоянный посетитель
***




   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 104
Какубан (продолжение)
« Ответить #19 В: 08/11/08 в 18:41:44 »
Цитировать » Править

3. Распря в школе Сингон
В 1124 г. на Коя прибыл государь-монах Тоба. Тогда же Какубан познакомился с ним и позже был приближен ко двору отрекшегося государя. В 1126 г. Тайра-но Тамэсато пожертвовал Какубану землю в долине Нэгоро в тридцати километрах от Коя. Какубан построил там небольшой храм, а доходы с земли стал тратить на обустройство «собраний передачи Закона». Тоба поддержал это начинание пожертвованиями. Возрождению собраний помогали влиятельные монахи разных школ, в том числе Гёсон (1057-1135), тогдашний глава школы Тэндай. Было построено здание для собраний, позже оно стало называться «Молельней передачи Дхармы», Дэмбоин. Сами собрания возобновились в 1130 г.
При Дэмбоин была учреждена «особая молельня» Мицугон-ин («Молельня Тайного величия»). В Дэмбоин основной задачей было изучение книг и проведение «собраний», а в Мицугон-ин развивались навыки «созерцания» и почитание «Чистой земли». По распоряжению государя-монаха Тоба обе молельни получили государственную поддержку. Какубан продолжал учиться у крупнейших знатоков «таинств» из разных школ, в том числе и из Тэндай, прошел посвящения, необходимые для ведения различных обрядов. Ему во многом удалось преодолеть разобщенность «тайных» традиций в Японии.  
Молельни Дэмбоин и Мицугон-ин получали щедрые пожалования, и к 1134 г. их владения почти сравнялись со владениями главного храма на горе Коя. Считается, что Какубан назначал монахов на должности по способностям и знаниям, а не по школьному старшинству. Всё это вызвало недовольство других монахов Коя. В 1134 г. они направили прошение ко двору с просьбой отделить молельни Какубана от школы Сингон. Прошение поддержано не было. Тогда высокопоставленные монахи горы Коя, в том числе ее «распорядитель» Рёдзэн, отбыли с горы и разместились в храме у ее подножия. Из столицы пришел приказ взять их под стражу, а храм, куда они удалились, разрушить. Какубан просил отрекшегося государя Тоба простить своих собратьев по школе, но одного из них все-таки доставили под стражей в столицу как зачинщика бунта. Остальных заставили вернуться на гору. В том же году указом «правящего» государя Сутоку Какубан был назначен главой всей школы Сингон — и ее столичных храмов, и горных.  
Почти сразу после этого Какубан передал должность настоятеля монаху Синъё, одному из самых пожилых наставников школы Сингон. А сам удалился в Мицугон-ин и дал обет молчания на 1500 дней. С первого месяца 1135 г. до четвертого месяца 1139 г. Какубан хранил молчание, предавался сосредоточению, изучал сочинения Кукая и давал письменные наставления ученикам. В эти годы он составил большую часть своих трудов.
После смерти Синъё в 1137 г. распри на Коя возобновились. Рёдзэн был возвращен на упраздненную прежде должность распорядителя горы, а в пятом месяце 1139 г. на горе случилось побоище, монахи разрушили несколько храмов, погибло множество людей. Какубан после этих событий «собрание передачи Закона», а потом переселился в Нэгоро. Государь-монах Тоба предписал ему вернуться на Коя, но Какубан отказался, объяснив свое решение тем, что два центра «тайного учения» в Японии — лучше, чем один. В ответном послании к Тоба он писал, что храмы Коя связаны с Кукаем, а Нэгоро — с подвижником Эн-но Одзуну, так что и те, и другие восходят к самым истокам японских «таинств».  
В Нэгоро Какубан тоже проводил «собрания передачи Закона». Он разрабатывал учение о двух самых простых способах «тайного» сосредоточения — на «лунном круге» и на «знаке А». И луна, и знак А служат при них образами «просветленного сердца». Тоба выделил средства для строительства храмов в Нэгоро. «Храм Полного Сияния» Эммёдзи, и храм-святилище Нэгоро-Дзингудзи получили постоянную поддержку государства. На их освящении в 1143 г. присутствовал сам Тоба. В том же году Какубан умер в храме Эммёдзи.
 
4. Все будды — будда.
Самое крупное сочинение Какубан — это «Тайное толкование мантр пяти кругов и девяти знаков», «Горин кудзи-мё: химицу-сяку». В нем обсуждается соотношение между «таинствами» школы Сингон и почитанием будды Амида (Амитабха). «Пять кругов» здесь — это мантра из пяти знаков А-Ба-Ра-Ка-Кя, они соответствуют пяти первоначалам и пяти свойствам будды в теле Дхармы. «Девять знаков» — мантра будды Амитабхи Ан-А-Мири-Та-Тэй-Сэ-Ка-Ра-Ун.  
Во введении к «Тайному толкованию» Какубан пишет: «В явных учениях кроме почитаемого Шакьямуни есть Амитабха. В тайном хранилище Великий Солнечный будда — это и есть Амитабха, господин учения из страны Высшей Радости. <…>. Вайрочана, Амитабха — суть равна, имена разные. Страна Высшей Радости, земля Тайного Величия — названия различны, а место одно. Когда мы принимаем в дар божественную силу мудрости чудесного видения и понимания, то поверх сути — Великого Солнечного будды — проявляется облик Амитабхи. В целом, если мы достигаем такого видения, то понимаем: сверху донизу, начиная со всех будд, бодхисаттв, мудрецов-святых, и вплоть до миров небожителей, нагов, демонов и прочих существ <…>, нет никого, чьей сутью не был бы Так Пришедший Великий Солнечный будда».
Зарегистрирован

Все люди смертны. Единственное, что примиряет с этой прискорбной истиной, — то, что некоторые из них еще живы (с) И.О.
Saru
Постоянный посетитель
***




   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 104
Какубан (окончание)
« Ответить #20 В: 08/11/08 в 18:42:47 »
Цитировать » Править

5. Покаяние за всех
В пору затворнической жизни в молельне Мицугон-ин Какубан составил несколько небольших стихотворений. Их жанр обозначен как «гатха» (дзю), так называются стихотворные отрывки в сутрах.  Их содержание — наставления по подготовке к созерцанию, руководства по созерцанию «лунного круга» и «знака А» или же описания собственных  видений Какубана при сосредоточении на мандале. Стихи написаны по-китайски (на камбун), но гораздо более простым языком, чем стихи Кукая, почти без отсылок к ученой китайской поэзии. Внутри иероглифического текста у Какубана часто встречаются не только транскрипции санскритских слов, но и отдельные знаки санскритского письма. «Тайная» значимость текста здесь подчеркивается его необычным внешним обликом.
Подготовка к созерцанию начинается с «покаяния», дзангэ. О нем говорится в стихотворении «Покаянные признания в молельне Тайного Величия», «Мицугон-ин хацуро дзангэ-но мон». При Кукае покаянию как таковому в школе Сингон (в отличие от Тэндай) уделялось сравнительно мало внимания, коль скоро заблуждения и страсти подвижника не считались помехой при совершении обрядов. Какубан вводит «покаяние» в число самостоятельных видов подвижничества, дополняя «таинства» новым разделом — учением о заповедях и правилах монашеской жизни. В некоторых храмах Сингон «Покаянные признания» Какубан и в наши дни используются как вводная часть ежедневного обряда.  
Особенность «тайного» покаяния в том, что кается подвижник не перед собратьями по общине, а перед всеми «Тремя Сокровищами». В отличие от покаяний, предписанных уставом, здесь кающийся сознается сразу во всех возможных дурных деяниях, а не только в тех, которые он на самом деле совершил. Какубан и его товарищи по молельне в «Покаянных признаниях» сознаются в нарушениях «шести переправ», «десяти добрых заповедей», а также в том, что поддаются «трем ядам» (алчности, гневу, глупости), неправильно сосредоточиваются на образе будды, не умеют как следует читать сутры. Тем самым они проводят своеобразное «отрицательное» перечисление правил и предписаний, что соответствует «возглашению заповедей бодхисаттвы» в обрядах Тэндай.
Подвижник сознается не только в совершенных проступках, но и в недолжных помыслах, исповедуясь перед «зеркалом собственного сердца». Все будды и прочие «почитаемые», вся «тайная» община, будда Махавайрочана и учение «таинств» изначально пребывают внутри этого сердца, так что исповедоваться возможно только перед самим собой. В этом смысле Какубан принадлежит к тому направлению буддийской мысли, которое исследователи называют «философией исконной просветленности», хонгаку сисо. Прекращение недопустимых деяний еще на уровне мысли служит не только очищению сердца, но и утверждению единства телесных, словесных и мысленных действий, которое необходимо для обряда. Сердце-сознание содержит в себе все миры, поэтому каяться за одного себя невозможно — в «Покаянных признаниях» Какубан и его ученики сознаются также и во всех дурных делах, совершенных всеми живыми существами во всех мирах.
 
6. Не спешите делать добро
В «Стихах о собственной просветленности единого сердца», "Иссин дзикаку-дзю", Какубан обращается к приверженцам школы Тэндай. Он выступает против того, что монах должен, прежде всего, сострадательно заботиться о других, а не радеть о собственном освобождении. Какубан  ставит вопрос так: может ли подвижник преуспеть в заботе о других, если сам он еще не достиг совершенства? По Какубан, помощь живым существам не оправданна, если к ней приступают с негодными средствами.
 
Зерцало твоей радости и пользы для других —
Если само темно, то и другим не светит.
<…>
Пускай ты ради других подвижничал долгие кальпы —
Но достоинства этих кальп  
Меньше стоят для избавления других людей,  
Чем единая мысль — если в ней ты достигнешь сиддхи*.
 
Мощный слон, пока он детеныш, не устоит против мечей и стрел,
Малая капля, даже горячая, не растопит глыбу льда.
Ты сам до сих пор не избежал падения в пучину —
Как же ты можешь помочь переправиться другим?  
<…>
Зная, что их мудрость еще не расцвела,
Древние мудрецы избирали уединение.
Разве нынешние невежды  
Должны спешить помогать другим?  
<…>
 
* «Сиддхи» здесь — способности к чудотворству, они подтверждают, что подвижник достиг совершенства.
 
Портрет Какубана.
« Изменён в : 08/11/08 в 23:44:08 пользователем: Saru » Зарегистрирован

Все люди смертны. Единственное, что примиряет с этой прискорбной истиной, — то, что некоторые из них еще живы (с) И.О.
Saru
Постоянный посетитель
***




   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 104
Будда Амида и Чистая земля
« Ответить #21 В: 08/26/08 в 19:45:03 »
Цитировать » Править

Иногда в работах по японским религиям говорится, что почитание будды Амиды (Амитабхи) и его Чистой земли начинается в Японии в XII в. «Чистая земля», она же «страна Высшей Радости» (Гокураку) — счастливый край, созданный силой «изначального обета» Амиды. В этой стране после смерти возродятся почитатели Амиды, там не будет помех для праведной жизни.  
Эту народную разновидность буддизма противопоставляют государственным школам, выделяют в особую ветвь буддизма — «амидаизм». В самом деле, в XII в. в Японии появляется школа Чистой земли, Дзёдо-сю. Ее основатель Хонэн проповедует веру в Амиду как единственный способ подвижничества. По Хонэну, не нужно строить храмы, читать сутры, творить сложные обряды, а нужно только «памятовать о будде», то есть совершать «нэмбуцу» — повторять слова «Наму Амида буцу», величание Амиды.  
Однако к этому времени уже во всех японских буддийских школах «памятование о будде» широко распространено, славу Амиде поют и монахи, и миряне, многие читают сутры о Чистой земле, в честь Амиды воздвигнуто множество храмов. Я расскажу о том, с чего начинался и как развивался японский амидаизм.
 
Почитание Амиды и Чистой земли отмечено еще в «Анналах Японии» (720 г.) в сообщениях о событиях VII в. К VII в. относится вышитая картина, «Мандала страны небесного долголетия», Тэндзюкоку-мандара. Правда, не вполне ясно, что за страна на ней изображена: то ли Чистая земля, то ли обиталище даосских бессмертных. Впрочем, связь между культом Амиды и даосизмом уже в Китае была весьма прочной: Чистая земля, как известно, находится на Западе, и там же, на Западе, следует искать край государыни Сиванму, почитаемой даосами. Многие черты счастливой страны — одни и те же в буддийских и даосских преданиях: в той стране нет старости и смерти, голода и болезней, родятся чудесные плоды, поют волшебные птицы и т.д.
Фрагменты мандалы Тэндзюкоку.
 
В VII в. в Гангодзи (первом в Японии буддийском храме) жили друзья-монахи Тико и Райко. О них есть рассказы в «Японских легендах о чудесах» («Нихон рёики») и других сборниках. Главный рассказ — о том, как Райко умер, а Тико совершал по нем поминальное моление. Посреди долгого обряда Тико заснул, и Райко явился ему во сне. Он рассказал, что обрел перерождение в Чистой земле, и стал учить друга, как нужно чтить эту землю и сосредоточиваться на ее образе при медитации. Из этого рассказа Тико понял только, что страна Амиды очень хороша, но никак не мог вообразить ее, уместить в своем «внутреннем взоре». Тогда сам Амида вмешался в беседу друзей, сказав: да ничего сложного, вот она вся! И показал им Чистую землю на своей раскрытой ладони. Очнувшись, Тико нарисовал увиденный образ. От этого его рисунка пошла «Мандала Тико». Ее делают маленькой, около 30 см. шириной: как раз такая ладонь должна быть у Амиды, если рост его — около 5 м. (по японским мерам, 1 дзё и 6 сяку).
 
Есть еще один способ изображения Чистой земли — «Мандала Таима», его заимствовали из Китая в VII в. или в начале VIII в., называется он по храму Таима-дэра в Нара. Эта мандала основана на «Сутре созерцания будды по имени Неизмеримое Долголетие», «Кан мурёдзю-кё» (здесь «Неизмеримое Долголетие» — перевод имени Амитаюс, варианта имени Амитабха/Амида)*. В средней части «Мандалы Таима» изображается Чистая земля, на ней Амида и двое его спутников-бодхисаттв, счастливые жители, дворцы, сады, пруды с лотосами и прочее.  
А на полях мандалы даны картины из вводной части сутры, где рассказано о страшных событиях в индийской стране Магадхе во времена Будды Шакьямуни. Царь Аджаташатру сверг с престола своего отца Бимбисару и заточил его в темницу. Сделал он это по наущению Девадатты, двоюродного брата и злейшего врага Шакьямуни. Царица-мать Вайдехи чудесным путем пробирается к Бимбисаре в узилище, ей помогают ученики Шакьямуни — Маудгальяяна и Пурна. Узнав об этом, Аджаташатру в гневе решается убить свою мать. Двум ближайшим сановникам удается остановить его, однако Вайдехи с ее ближними служительницами тоже заключают в тюрьму. Царица обращается с молением к Будде, и Шакьямуни с учениками и спутниками является ей. Вайдехи сетует на себя, в прежних жизнях совершившую столько зла, что теперь ей пришлось родиться в столь страшные времена — когда сын идет против отца и едва не убивает мать, когда братья враждуют даже в семействе Будды. Она просит поведать ей о той стране, где не бывает подобных бедствий.  
Будда отвечает: та счастливая страна недалеко отсюда. Чтобы родиться в ней, нужно «первое — почитать и вскармливать отца и мать, служить наставникам, иметь сострадательное сознание, никого не убивать и совершать десять благих деяний**. Второе — принять прибежище в трех драгоценностях и придерживаться его, исполнять заповеди, не нарушать ритуалы. Третье — развивать стремление к бодхи, глубоко уверовать в закон причинно-следственной зависимости, читать и декламировать канонические сочинения Махаяны, побуждать других последователей к усердию» (перевод Д.В. Поповцева). Затем Шакьямуни учит, как можно воочию увидеть Чистую землю. Эта часть текста представляет собой руководство к «созерцанию». Царице следует сначала представить себе закатное солнце, затем воду, лед, хрусталь, землю, деревья и пруды на этой земле, птиц на деревьях, звуки музыки, лотосы в прудах и другие тамошние красоты, Будду Амитабху ростом в 1 дзё и 6 сяку, излучающего неизмеримый свет, двух бодхисаттв, его помощников, и наконец — себя, Вайдехи, рожденную в этой земле.  
Многие мотивы сутры — почтение к отцу и матери, к божествам, а также важность исполнения «ритуалов», ли, — видимо, появились под китайским влиянием. Понятие «долголетия» соотносится с даосским искусством «продления жизни» и поисками бессмертия. Вероятно, эту сутру охотно читали и переписывали еще и потому, что распри среди знати были насущной темой почти всегда. А еще потому, что здесь в главной роли выступает женщина, жена и мать.
Так выглядит мандала Таима.
 
* Всего сутр о Чистой земле три, «Сутра о созерцании…» считается самой трудной из них. Другая, «Сутра об Амитабхе» («Амида-кё»), описывает Чистую землю и учит произносить величание Амиды, а третья, «Сутра о будде по имени Неизмеримое Долголетие» («Мурёдзю-кё») рассказывает, как Амида стал буддой и как силой его обета возникла Чистая земля.
** Не убивать, не красть, не распутничать, не лгать, не пить опьяняющих напитков, не пользоваться благовонными маслами и притираниями, не слушать пения и не смотреть на танцы, не спать на высоком и широком ложе, не есть в неурочное время и не хранить у себя деньги и драгоценности.
 
« Изменён в : 08/31/08 в 10:33:46 пользователем: Saru » Зарегистрирован

Все люди смертны. Единственное, что примиряет с этой прискорбной истиной, — то, что некоторые из них еще живы (с) И.О.
Saru
Постоянный посетитель
***




   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 104
Будда Амида и Чистая земля
« Ответить #22 В: 08/26/08 в 19:51:09 »
Цитировать » Править

В IX-X вв. в Японии почитание Амиды и его Чистой земли стало набирать всё большую силу. Исследователи выделяют два направления развития амидаизма — «школьное» и «народное». Первое представлено  школой Тэндай, где Эннин (794-864) учредил «памятование о будде» как непременную часть упражнений по «сосредоточению», а Соо (831-918) ввел обряды «непрерывного памятования о будде». Позже похожие обряды ввели у себя и другие школы. Второе направление связано с «отшельниками», хидзири, которые странствовали по Японии и проповедовали почитание Амида среди простонародья. В обоих случаях целью «памятования» было «покаяние и устранение бедствий», так что этот обряд не выходил за пределы поисков «пользы и выгоды в этом мире» — хотя, казалось бы, учение о «Чистой земле» резче других отвергает земной мир, надеясь только на будущую жизнь в стране будды.  
 
Отшельник Куя (903-972) проповедовал почитание Чистой земли для простого люда. По преданиям, он был потомком государевой семьи:  внуком государя Ниммё, а по другим сведениям, сыном государя Дайго. Он принял посвящение в 924 г. в «поземельном храме» провинции Овари, а в 948 г. прошел посвящение в школе Тэндай. И до, и после этого он много лет скитался по  разным землям Японии. По примеру праведника Гёки монах Куя созывал крестьян для починки дорог и мостов, ухода за могилами и других добрых дел. Он славился как «площадной мудрец», потому что часто проповедовал на рынках, и как «отшельник будды Амида». С помощью «памятования» он творил чудеса, похожие на те, какие совершали горные подвижники сюгэндзя, однако его обряд был несравненно проще, чем у них. Пользовался он и поддержкой столичной знати, собирал щедрые пожертвования на свои сострадательные дела. После морового поветрия в Хэйан в 951 г. он вырезал из дерева изваяния бодхисаттвы Каннон и других «почитаемых», а позже переписал золотой тушью один из самых больших по объему текстов буддийского канона — «Сутру о великой праджня-парамите». Одним из первых в Японии Куя получил величание сёнин, — «мудрец», «святой».  
Куя сопровождал величание Амида ударами в небольшой гонг, а также танцем во славу будды. В 963 г. он основал «Храм Западного Света», Сайкодзи, близ города Хэйан. В этом храме сохранилась деревянная статуя Куя, выполненная в начале XIII в. скульптором Косё. Она изображает отшельника с гонгом, висящим на груди, в одной руке его колотушка, а в другой посох с тройной развилкой наверху. Шесть иероглифов «памятования о будде» — НА-МУ-А-МИ-ДА-БУ-ЦУ — показаны в виде фигурок Амиды, которые выходят из уст отшельника.  
Считается, что Куя произносил хвалу будде Амиде ради перерождения в Чистой Земле и ради блага множества существ, слышащих эту хвалу, а не ради мирских целей. Вместе с тем, он занимался также и проповедью, а не просто совершением обряда, причем не делал разницы между монахами и мирянами, знатными людьми и простыми крестьянами и горожанами. Обращался он и к разбойникам, и к женщинам из «веселых домов». Под его влиянием многие жители столицы и всей Японии признали «памятование о будде» как наиболее своевременный способ почитания «Трех Сокровищ».  
Отшельник Куя.
 
В школе Тэндай почитание Чистой земли было известно еще во времена Сайтё. В молодые годы его наставником в этом учении был Дзэндзю (723-797), монах из храма Кофукудзи. Эннин ввел «памятование о будде» в основную обрядность Тэндай, опираясь на ту традицию, с которой познакомился в Китае в горах Утайшань. Обряды почитания Амиды на горе Хиэй проводились с одиннадцатого по семнадцатый день каждого месяца, особенно выделялся пятнадцатый день (полнолуние). Считалось, что именно в такой день будда Амитабха является в здешнем мире. Эти обряды по срокам совпадали с «покаяниями», фусацу. Разбор монашеских проступков мог сопровождаться сетованиями на несовершенство мира, в котором очень трудно соблюдать заповеди, и молениями о возрождении в Чистой земле. В конце X в. в Тэндай обычай читать днем «Лотосовую» и другие явные сутры, а ночью вести «тайные» обряды, сменился другим обычаем: днем по-прежнему читали сутры, а ночью предавались «памятованию» ради «прекращения бедствий и посылания счастья вслед умершим». Вероятно, эта смена произошла под влиянием народного «памятования».
« Изменён в : 08/26/08 в 19:51:23 пользователем: Saru » Зарегистрирован

Все люди смертны. Единственное, что примиряет с этой прискорбной истиной, — то, что некоторые из них еще живы (с) И.О.
Saru
Постоянный посетитель
***




   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 104
Почитание будды Амиды в школе Тэндай
« Ответить #23 В: 09/08/08 в 17:02:15 »
Цитировать » Править

Рёгэн (912-985, о нем уже шла речь тут) составил «Указания о девяти способах возрождения в Чистой земле Вечной Радости», «Гокураку Дзё:до кухон о:дзё:-ги». «Девять способов возрождения» описаны в «Сутре о видении будды по имени Неизмеримое Долголетие». Они зависят от способностей подвижника (высоких, средних и низких), внутри каждого из этих трех уровней выделяется по три ступени (тоже — верхняя, средняя и нижняя), и каждой из них соответствует определенный способ поведения в предсмертный час. Для Рёгэна «памятование о будде» — прежде всего мысленное действие, а не словесное. Наряду с ним он называет «памятование о Дхарме», нэмпо:, «памятование об общине», нэнсо:, «памятование о подаянии», нэнсэ (имея в виду и пожертвования мирян монахам, и ответное «подаяние наставлением» от монаха к мирянам). Сюда же он относит «памятование о заповедях», нэнкай, и «памятование о небесах (небожителях, божествах), нэнтэн. Рёгэн встраивает «памятование о будде» в более широкий контекст почитания «Трех Сокровищ», соотносит его с «возглашением заповедей» и с почитанием богов.  
 
Гэнсин (он же Эсин, 942-1017) сыграл важнейшую роль в становлении традиции Чистой земли в Японии. Он родился в провинции Ямато, в девять лет поступил на обучение в храм Энрякудзи на горе Хиэй и стал учеником Рёгэна, в 954 г. получил монашеское посвящение. Он прошел общую подготовку монаха школы Тэндай, обучался искусству диспута и обрядам. Кроме того, он освоил китайские тексты традиции Чистой земли. Рёгэн не привлекал этого своего ученика к делам управления школой, так что Гэнсин почти постоянно занимался разработкой учения Тэндай. Вероятно, он, как и Рёгэн, стремился сохранить целостность школьной традиции, а для этого нужно было что-то противопоставить «таинствам Тэндай» — ведь именно они раскалывали школу на множество отдельных линий преемственности. «Памятование о будде» могло до некоторой степени заменить «таинства» — этот обряд был годен почти для любого случая, но не столь сложен и не связан с жестко определенным порядком посвящений.
Книга Гэнсина «Собрание сведений о возрождении», «О:дзё:ё:сю:» (985 г.) — первый крупный японский текст, полностью посвященный «Чистой земле». Он обращен и к монахам, и к мирянам, к знати и простолюдинам. Вскоре после создания «Собрания» его копия была доставлена в Китай и получила признание у тамошних монахов. Сам Гэнсин много лет стремился поехать в Китай, но не сумел — потому что он, хотя и принял монашество, должен был заботиться о родственниках.  
Во введении к «Собранию» Гэнсин ставит вопрос так. Есть множество явных и тайных учений, но они доступны лишь немногим мудрецам — что же делать нам, глупым и слабым людям, каких на свете большинство? Для нас-то будда Амида и учредил «памятование». Книга делится на десять частей: 1) Удаление от здешнего мира; 2) Стремление к Чистой земле, 3) Свидетельства о Чистой земле, 4) Правила памятования о будде, 5) Дополнительные приемы памятования, 6) Памятование в особых случаях, 7) Блага от памятования, 8) Последствия памятования, 9) Различные пути, ведущие к возрождению, 10) Вопросы и ответы.
В первой части дано развернутое описание страданий в здешнем мире. Распри в монашеской общине, войны, природные бедствия, слабость мирского закона у Гэнсина описаны как приметы «последнего века». Однако в мире людей страдания намного легче, чем в других областях мира непостоянства. Особенно тяжелы они в «подземных темницах», буддийском аду.  
Рассказ о «подземных темницах» у Гэнсина воспроизводит представления, взятые из разных источников. Он включает в себя страшные картины разных уровней ада. Так, в «Подземелье черных веревок» перерождаются убийцы и грабители. Земля здесь раскалена, и узники катаются по ней, а демоны вдобавок режут их тела на части. В «Подземелье толп и сборищ» рождаются распутники. Их давят движущиеся горы, терзают звероподобные чудовища, сами они карабкаются на деревья с листьями-ножами. В «Подземелье рёва и стонов» пьяницы и торговцы разбавленным сакэ слышат постоянный нестерпимый шум, в «Подземелье пылающего жара» тех, кто не верил в закон воздаяния, сжигает огонь, а в «Подземелье великого пылающего жара» в сплошном огне горят обидчики монахинь и праведных женщин. В самом страшном подземелье — «Беспросветном» (Авичи) страдают те, кто совершил все злодеяния разом, а также клеветники на буддийский Закон. Хотя на всех уровнях подземелий есть демоны-мучители, но в основном узники мучат себя сами — снова и снова взбираются на деревья, разрезая листьями свое тело в клочья, совершают другие бессмысленные действия. После очередного разрушения их тела восстанавливаются, овеваемые подземным ветром, и муки начинаются снова.  
Картины остальных областей мироздания — миров «голодных духов» и других — у Гэнсина не менее мрачны, чем описания ада. Всюду в них повторяется тот же мотив — упорные саморазрушительные усилия живого существа.  
«Стремление к Чистой земле» включает в себя поиски десяти «радостей»: 1) следовать руководству бодхисаттв Чистой земли; 2) видеть, как раскрывается цветок лотоса, в котором ты возродишься; 3) видеть свой собственный новый облик; 4) созерцать прекрасный мир вокруг с пятью «палатами»; 5) чувствовать непрестанное счастье; 6) спасать все страдающие существа; 7) видеться и беседовать с бодхисаттвами Чистой земли; 8) слушать проповедь будды; 9) сердцем совершать подношения будде; 10) идти по пути будды.
Дальше Гэнсин отвечает на вопрос: почему «памятование» служит наилучшим способом достичь возрождения в Чистой земле, если к этой же цели ведут и другие благие деяния? «Побуждая сейчас к памятованию о будде, я не отрицаю все другие виды деяний. Но только памятование не выбирает между мужчинами и женщинами, знатными и ничтожными, теми, кто идет, стоит, сидит или лежит, не берет в расчет времени, места и всяких условий. Освоить его не трудно, и даже те, кто перед самой смертью пожелает возродиться, получают к тому средство. Другого такого средства, как памятование о будде, больше нет».
Различаются две причины возрождения — собственные добрые «корни» (пять чувств и ум) и обеты и стремления — а также два условия: «основной обет» будды Амида спасти все существа и «помощное памятование множества мудрецов», то есть усилия всех других людей, которые тоже произносят хвалу будде Амиде.
Гэнсин выделяет четыре основных вида «памятования: 1) «сосредоточение деяний», при неподвижном «сидячем созерцании»; 2) «отпадение деяний», когда отрешенность сердца достигается при любых действиях (идя, стоя, сидя, лежа), а также 3) «деяния, имеющие облик», то есть «любование на облик» будды, созерцание черт его тела и красот Чистой земли; 4) «деяния, лишенные облика», когда произносят имя будды и стремятся к Чистой земле, но сознают, что по сути и имя, и земля пусты, подобны наваждению, и в то же время не пусты, «не двойственны». Таково, по Гэнсину, наивысшее сосредоточение. Созерцательное «памятование» Гэнсин оценивает выше, чем повторение имени Амида вслух, но признает, что для «слабого и глупого» человека созерцание — дело трудное, как трудно для него и сохранение бодрости при постоянных молениях. Однако Амида дал обет спасти всех, кто этого хочет, — для них возрождение предопределено. А потому «сердце» подвижника (его мысль, намерение) важнее каждого отдельного способа почитания будды.
«Памятование для особого случая» — это сосредоточение на образе Амиды в предсмертный час, когда человек повторяет имя будды и ждет его «пришествия». Амида приходит и забирает умершего к себе в страну Вечной Радости. Однако «польза от памятования» — это не только будущее возрождение, но и прижизненное избавление от дурных деяний и совершение добрых, защита богов и будд, «становление буддой в нынешнем теле», возможность чтить одного лишь будду Амиду, обретение веры и спасение живых существ на дурных путях.  
«Вопросы и ответы» в конце книги касаются таких тем: 1) Чистая земля Высшей радости и ее будда; 2) уровни людей, обретающих возрождение; 3) число людей, родящихся в Чистой земле; 4) памятование о будде на протяжении земной жизни; 5) памятование в предсмертный час; 6) плоды подвижничества; 7) достоинства и недостатки разных способов подвижничества; 8) причины и условия веры в Чистую землю и клеветы на нее; 9) внешние обстоятельства, полезные для памятования; 10) люди и книги, полезные для памятования.
« Изменён в : 09/08/08 в 17:02:40 пользователем: Saru » Зарегистрирован

Все люди смертны. Единственное, что примиряет с этой прискорбной истиной, — то, что некоторые из них еще живы (с) И.О.
Saru
Постоянный посетитель
***




   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 104
Почитание будды Амиды в школе Тэндай
« Ответить #24 В: 09/08/08 в 17:04:26 »
Цитировать » Править

Краткое изложение основ почитания «Чистой земли» Гэнсин дает в «Проповеди в Ёкава», «Ёкава хо:го»: «Все множество живых существ бежит от трех дурных путей; великая радость — родиться среди людей. Тело наше слабо — но разве мы предпочли бы звериное? Дом беден — но жилью голодных духов он, уж верно, не уступает! Сердцу горько оттого, что оно тоскует, — но со страданиями в аду это не сравнить. Текучий мир достаточно прочен, чтобы от него оттолкнуться. Убогое, слабое человечье тело — наш провожатый в поисках просветления. Поэтому есть чему радоваться — что родились среди людей. Пусть вера в сердце и мелка, зато Изначальный Обет глубок, и если попросишь, непременно возродишься в Чистой земле. Не можешь как следует памятовать о будде — просто повторяй его имя, и наверняка удостоишься пришествия. Благие свойства весьма велики. Поэтому есть чему радоваться — встрече с Изначальным Обетом.
И еще: наша слепая память — это исконная суть и ступень помрачения. А вне слепой памяти нет никакого сердца, отдельного от нее. В предсмертный час, если помнишь о будде, держа в уме одно — неужто я останусь помраченным, со слепою памятью! — то удостоишься пришествия. И когда будда воссядет на лотосовом престоле, то тут же развеет слепоту твоей памяти, и тогда — да обретешь ты просветленное сердце! Памятование о будде, повторяемое внутри слепой памяти, подобно лотосу, растущему в грязи. Так не надо же сомневаться в предначертанном возрождении! Не отвергая слепую мысль, оплакиваем мелкую веру в нашем сердце — но решимость глубока, и да будем мы постоянно повторять Имя!»  
 
В 986 г. в Ёкава на горе Хиэй было основано «Собрание двадцати пяти видов сосредоточения». В него входили двадцать пять человек: монахи, их ученики и миряне в возрасте от двенадцати до шестидесяти девяти лет. Они дали обет быть друг другу «благомудрыми друзьями» (так называет своих друзей Будда в сутрах). Каждый месяц пятнадцатого числа они собирались для совместных занятий «памятованием». Они шесть раз прочитывали «Сутру об Амитабхе»* — для живых существ на каждом из шести путей перерождения. По завершении каждого прочтения собратья сто раз повторяли формулу «памятования», обходя вокруг изображения будды, произносили стихотворные величания Амиды, молились, чтобы в смертный час увидеть Амиду.  
Кроме того, собратья обещали друг другу, что если один из них тяжело заболеет, то другие будут до последнего мгновения заботиться о нем, помогая поддерживать должное «памятование». Для умирающих было построено отдельное здание, товарищи по двое дежурили при больном. Они не просто ухаживали за ним, но и были готовы записать его предсмертные видения, если у него хватит сил рассказать о том, как за ним придет будда Амида. После смерти собрата остальные совершали по нем поминальные обряды и составляли его жизнеописание. Гэнсин вошел в это сообщество в 988 г. и несколько изменил его устав, введя в него чтение «Лотосовой сутры». Гэнсин также разрабатывал обряд го:сё:э — приветствие Амиды и его бодхисаттв, сходящих на землю.
 
* Это небольшая сутра, ее чтение занимает примерно пятнадцать минут. Здесь можно ее послушать  
 
Позже «Собрание сведений о возрождении» приобрело в Японии большую известность, его читали и у монахов, и у мирян. Фудзивара-но Мунэтада (1062-1141) в дневнике сообщает, что видел во сне «десять радостей Чистой земли». Он удивляется, что так хорошо запомнил ее описание из книги Гэнсина, и добавляет: видеть это воочию было весьма приятно. Считается, что Гэнсин стал прототипом Настоятеля храма в Ёкава — героя последних глав «Повести о Гэндзи». Этот настоятель предстает как мастер «тайного» обряда, но при этом человек достаточно широких взглядов, преданный сын и брат. Его пожилая сестра и престарелая матушка берут на себя заботы о девушке Укифунэ, потерявшей память от горя, вовлекаются из-за нее в разные приключения, и настоятель по мере сил помогает им.    
 
К «Собранию двадцати пяти видов сосредоточения» был близок мирянин Ёсисигэ-но Ясутанэ (931-997). Он учился китайской словесности у Сугавара-но Фумитоки, служил при дворе, писал стихи, дружил с Гэнсином, а в 985 г. принял монашество. Есисигэ-но Ясутанэ составил несколько сборников буддийских преданий, из них сохранились «Записки о возрождении в краю Высшей Радости», «О:дзё: гокуракки» — сорок два рассказа о подвижниках Чистой земли.  
В предисловии к сборнику говорится: «С младых ногтей молился я Амиде, а когда мне минуло сорок лет, вера моя укрепилась еще более. Губами я повторял имя Амиды, а в сердце лелеял дивный лик. Шел я или стоял, сидел или лежал — ни на миг о том не забывал. Стоят статуи Амиды во дворцах, домах, пагодах и усыпальницах. Нельзя не поклоняться и изображению Пречистой Земли. Монахи и миряне, мужи и жены вознестись хотят в Край Вечной Радости — не минует их молитва сия. В сутрах, шастрах и толкованиях к ним глаголется о добролюбии, и желающий Края Вечной Радости не читать их не может» (перевод А.Н. Мещерякова).
Несколько рассказов из сборника представляют собой переложения преданий из «Японских легенд о чудесах» («Нихон рё:ики», VIII в.). Выясняется, что и царевич Сётоку, и праведник Гёки, и другие знаменитые подвижники древности верно чтили будду Амиду и возродились в Чистой земле. Кроме того, в сборнике много жизнеописаний знаменитых монахов — Тико и Райко, Куя и других. Их общий мотив — спокойствие в смертный час и точное знание срока своей смерти, доступное праведникам. Коль скоро смерть — это встреча с буддой, то ждать ее можно только с радостью и надеждой. Подвижники, обретя веру в будущее возрождение, могут не заботиться уже ни о чем, в том числе и о соблюдении заповедей. В рассказе 10-м монах храма Энрякудзи не соблюдает поста и даже предается обжорству, а на недоумение учеников отзывается: «Спасению сердце помехой, пропитание же не повредит». Свою смерть он встречает большой пирушкой для учеников.
Зарегистрирован

Все люди смертны. Единственное, что примиряет с этой прискорбной истиной, — то, что некоторые из них еще живы (с) И.О.
Saru
Постоянный посетитель
***




   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 104
Re: Община будд в стране богов
« Ответить #25 В: 09/22/08 в 18:20:46 »
Цитировать » Править

«Дневник Сарасина» («Сарасина-никки») повествует о событиях середины XI в. Его составительница известна как дочь Сугавара-но Такасуэ. «Дневник» написан ею в зрелые годы — это, скорее, автобиография, хотя и основанная на поденных записях прошлых лет.  
Род Сугавара — из самых близких сподвижников древних государей Ямато. Когда-то этот род носил прозвание Хадзи и занимался обрядовой работой: изготовлял ханива, глиняные фигурки для курганных погребений. Потом государей перестали хоронить в курганах и стали сжигать по буддийскому обряду, служба Хадзи стала не нужна. Род сменил прозвание и службу — стал осваивать китайские книги, по большей части не буддийские, а конфуцианские. Люди из рода Сугавара почти всегда занимали высокие должности в столичном Училище, где готовили чиновников. Самый знаменитый из Сугавара — это, конечно, Митидзанэ (845-903), книжник, политик и поэт: он дослужился до Правого министра, был оклеветан завистниками из рода Фудзивара, удален из столицы на остров Кюсю, там умер, а после смерти будто бы стал исключительно грозным «гневным духом». Убил нескольких Фудзивара, несколько раз поджигал государев дворец, мучил государей и всю страну, и его усмиряли разными обрядами чуть ли не весь X век. В XI в. в городе Хэйан его уже почитают как бога святилища Китано, покровителя учености. Кстати, Ёсисигэ-но Ясутанэ, близкий к семье Сугавара (см. о нем выше), возможно, положил начало обычаю сочинителей: оставлять копию своей удачной книги в дар святилищу Китано, этакий обязательный экземпляр.  
   
В «Дневнике Сарасина» в основном говорится о временах последнего блистательного регента из Фудзивара — Ёримити, сына Митинаги. Вначале Сугавара-но Такасуэ служит в восточных землях, с ним его супруга и дети, а еще — дочь от другого брака. Девочка мечтает когда-нибудь вернуться в город Хэйан, где она родилась. Все ее мысли сосредоточены на повестях-моногатари, их ей пересказывают мачеха и сестра. Девочка молится будде Наставнику-Врачевателю, Якуси: «Сделай, чтобы мы скорее поехали в столицу! Говорят, там много повестей и романов – покажи мне их все!» (здесь и дальше цитаты из дневника — в переводе И. Мельниковой, полный текст с картинками тут).  
Срок службы ее отца в провинции завершается, и после долгого пути через всю страну семья наконец добирается до Хэйан. И книг тут действительно много. «С утра, лишь только рассветёт, и до поздней ночи, пока не одолеет дремота, я только и делала, что читала, придвинув поближе светильник. Очень скоро само собою вышло, что я знала прочитанное наизусть, и оно так и всплывало у меня перед глазами, мне это очень нравилось. Но вот однажды во сне предо мной явился благородного вида монах в жёлтом облачении и изрёк: “Поскорее затверди наизусть пятый свиток Лотосовой сутры”. Людям я не рассказала увиденный сон, и даже не подумала учить наизусть сутру — душа моя всецело занята была романами. Надо сказать, что в то время собою я была нехороша, но думала, что повзрослею и расцвету небывалой красотой, и у меня непременно будут длинные-длинные волосы... Я мечтала стать похожей на Югао, возлюбленную блистательного Гэндзи, или на деву Укифунэ, любимую генерала Удзи — на удивление вздорные и тщетные помыслы!». В дальнейшем Дочь Такасуэ снова и снова возвращается к этому раздвоению между книгами непостоянного мира — выдуманными повестями — и книгами о мире истины, сутрами. Любопытно, что монах во сне указал ей на сутру как на основу самовоспитания — а не как на чудотворный текст, могущий помочь стать красавицей или добиться еще какой-то мирской пользы. Девушка должна сама выучить тот свиток сутры, где говорится о Дочери Царя Драконов — та не была ни красива, ни любима*, зато достигла просветления. Не полагаясь только на общепринятые обряды, Дочь Такасуэ должна сама заботиться о будущем освобождении.  
 
* В отличие, скажем, от государыни Шрималы из «Сутры о Шримале».  
 
В другом сне девушке является некий человек и сообщает о своем благом деянии: он устроил ручей в саду ради одной из принцесс. На вопрос, что это значит, он отвечает: «Молись великой богине Аматэрасу!». Если считать, что этот человек из сна обращается к самой дочери Такасуэ, а не к кому-то другому, — то здесь оказывается, что Солнечную богиню возможно чтить не только на государственном уровне, но и на личном, даже не будучи в близком родстве с государевым родом.  
Собственная жизнь проходит для дочери Такасуэ как во сне. Карьера отца идет не слишком удачно, девушка заботится о детях своей сестры, рано умершей родами, сама не служит во дворце и не выходит замуж. Ее мать заказывает зеркало** для подношения в храм Хасэ-дэра и приглашает монаха, чтобы тот помолился и вопросил о будущем девушки.  
 
** В это время зеркало — частое подношение буддам тоже, а не только богам. Впрочем, разделить почитание богов и будд в храмах-святилищах XI в. очень трудно, сращение обрядов уже произошло
 
Монах возвращается и пересказывает свой сон, увиденный в храме:  
«Я и помыслить не мог, чтобы явиться к вам без вещего сна, не представлял, как смогу прийти и сказать об этом, и посему молился истово, а когда заснул, то из-за алтарного полога явилась прекрасная, благородного облика женщина, облаченная в великолепные одежды. В руках у неё было пожертвованное вами зеркало, и, указывая на него, она спросила: “А есть ли к этому зеркалу записка?”. Я смиренно ответствовал, что, мол, записки не имеется, и вы изволили поднести только это зеркало.  
— Странно, записка должна быть. Итак, посмотрим, что здесь видно. ...Ах, как жаль, как грустно! — и она горько заплакала. Я заглянул и увидел кого-то, распростёртого в горестных рыданиях.  
— Это отражение уж очень печально, посмотрим теперь здесь, — и она показала мне отражение с другой стороны***. Там видны были совсем новые, отливающие зеленью бамбуковые шторы, а из-под дамских занавесов, выставленных к самому краю веранды, выглядывали разноцветные края одежд. Цвела там и сакура, и слива, а на ветвях деревьев пели соловьи. — А это отрадная картина, не правда ли? — произнесла женщина, и это был конец моего сна».  
 
*** Едва ли зеркало было гладкое с обеих сторон. Скорее, оно обычное: с одной стороны полированное, с другой украшенное узорами и надписями. Интересно, в которую сторону дама всматривалась сначала, а в которую потом.  
 
Можно предположить, что в образе величественной дамы монаху явилась сама солнечная богиня Аматэрасу — чей образ связан со священным зеркалом. Богиня плачет и радуется, видя картины судьбы девушки, не принадлежащей к числу ее потомков. Вопрос о записке, возможно, надо понимать так, что девушка  сама не обращалась к богине с молениями.  
Дочь Такасуэ пишет: я, по обыкновению, не прислушалась ко всему этому. «Однако даже в моём суетном сердце зародилась мысль о том, что сказал мне некогда один человек: “Молись богине Аматэрасу!” Я тогда не представляла себе, где обитает эта богиня, да и не будда ли это? Но мало-помалу я стала различать что к чему и спрашивать других. Мне сказали так:
— Это богиня-ками, а не будда. Обитает она в Исэ. В стране Ки это то божество, которому служит управитель края. Ну, а в императорском дворце этой богине молятся как прародительнице.
О том, чтобы добраться до края Исэ, и думать было нечего. Да и во дворце — как смогу я ей помолиться? И я, в беспечности своей, подумала, что достаточно будет возносить молитвы небесному светилу».  
Итак, о главном божестве государственного обряда девушка мало что знает. Сама она сочла бы Аматэрасу скорее кем-то из будд, и чтобы воспринять богиню именно как ками, ей нужны особые разъяснения.  
 
Уже в зрелые годы Дочь Такасуэ поступает на придворную службу: племянницы подросли, надо устраивать их замуж, а значит — обновлять связи в столичном обществе, а значит — пойти послужить. «Когда я была в свите принцессы во время её посещения императорского дворца, вечерний месяц светил очень ярко, и я, вспомнив о том, что здесь во дворце пребывает богиня Аматэрасу, которую мне следует почитать, решила воспользоваться случаем и помолиться ей. Четвёртая луна года бывает ясной, и при свете её я стала искать это место. Даму по имени Хакасэ, которая служила там, я знала. В тусклых лучах лампадки она выглядела пугающе старой и сама внушала священный трепет. Она долго мне обо всём рассказывала и казалась в это время не человеком, а воплощением самой богини».    
Дружба с несколькими дамами и возможность наблюдать любопытные события — две вещи, за которые Дочь Такасуэ ценит жизнь при дворе. О себе она пишет, что была далеко не блестящей придворной дамой, да и относились к ней во дворце скорее «как к гостье, выполняющей некоторые поручения». В тридцать три года Дочь Такасуэ все-таки выходит замуж, у нее рождаются дети, супруг служит в провинции и умирает вскоре после того, как их старшему сыну исполнилось семнадцать лет. В этой части дневника описано подряд несколько паломничеств в разные храмы. Дочь Такасуэ объясняет: «События, отстоящие друг от друга на два-три года, а то и разделённые четырьмя, пятью годами, я описываю одно за одним, подряд, и получается, что я без конца ходила на богомолье — это не так, и в моих странствиях случались перерывы». И все-таки паломничала она очень много. «Положение моё теперь было не таково, чтобы отказывать себе в некоторых прихотях, и я бывала на богомолье в самых отдалённых храмах, порой имея в пути немало развлечений, порой терпя лишения. Для моего своенравного сердца это была и отрада, и утешение.» Хорош ее рассказ о том, как однажды она выезжает из города — как раз в день большого столичного торжества. Все тянутся навстречу, дорога запружена, на паломницу и ее спутников смотрят как на сумасшедших — куда ж вы, праздник-то будет здесь! А они посмеиваются: ну, стойте в пробке, а мы поедем.
После отрывка, где говорилось о похоронах ее мужа, Дочь Такасуэ пишет: «Если бы с ранних лет я не влеклась душою лишь к бесполезным сочинениям и стихам, если бы с утра до вечера помнила о молитве, совершала обряды, возможно, мне не пришлось бы увидеть эти сны тщеты земной <…> Многие годы толкователи разъясняли мне, что в моём сне слова: “Молись богине Аматэрасу!” — сулят будущность кормилицы высочайших особ, жизнь во дворце, покровительство императора и императрицы, однако ничего из этого не сбылось.
Лишь печальное отражение в зеркале оправдалось в точности – и горько это, и досадно... Видно, такой уж я родилась — никогда не получалось в жизни по-моему, ничего достойного я не сделала, а поток влечёт всё дальше...».
В других местах в «Дневнике» о многих событиях говорится как счастливых и достойных. Составительница не выглядит женщиной, не способной решать и действовать самостоятельно, — в тех пределах, что заданы ее положением в обществе. (Примечательно, как она описывает похороны мужа, вид сына, идущего в погребальном шествии, — хотя и горюет, но владеет собой. Герои и героини когда-то любимых ею повестей в такой час, скорее всего, безутешно рыдали бы или лежали без чувств.) Сейчас, в пору скорби, она кажется себе полностью зависимым существом в потоке мирового непостоянства.  
Выясняется, что целью молений богине Аматэрасу должен был стать успех при дворе. В этом случае Солнечная богиня — не главное государственное божество, а покровительница государевой семьи. Богиню следует чтить, если хочешь сблизиться с этой семьей, заручиться личной благосклонностью государей и государынь. В более поздних хэйанских источниках тоже обсуждается такое понимание родовых богов как богов-покровителей «семьи» в широком смысле слова — включая не только родичей и наследственных служащих, но и всех, кто связан или хотел бы быть связан с этой семьей отношениями преданности, сотрудничества и пр.  
Однако Дочь Такасуэ не стремилась к придворной карьере, знала, что не найдет радости в службе. Потому она и не стала почитательницей Аматэрасу. Ее выбор был сделан в пользу своей семьи и в пользу самой себя — своих мечтаний, размышлений, одиночества и внутренней свободы. Вероятно, потому она и предпочитала паломничества в храмы.  
 
В конце «Дневника» Дочь Такасуэ пишет о себе как о всеми покинутой старухе: друзья и подруги далеко, выросшие дети и племянники навещают, но редко. Отсюда и заглавие дневника: название местности Сарасина в провинции Синано отсылает к легенде о том, как стариков отводили в горы и бросали там умирать. «Лишь одно даёт мне надежду — тринадцатого числа десятого месяца, на третий год Тэнки (1055 г.), я увидела во сне будду Амида, стоящего в саду перед нашим домом. Он не был виден отчётливо, его словно отделяла от меня туманная пелена, и, лишь напрягая взор, можно было разглядеть, что будда восседал на лотосовом троне, возвышающемся на три-четыре сяку от земли, а ростом он был около шести сяку. От него исходило золотое сияние, и одну длань он словно бы простирал ко мне, а другой делал магический жест. Для всех остальных он был невидим, я одна его лицезрела, и, трепеща в благоговении, не смела придвинуться поближе к краю своей ширмы, чтобы лучше его разглядеть. Глас будды возвестил: “Итак, ныне я возвращаюсь, а в следующий раз приду за тобой”, — но лишь я одна могла внимать этим словам, другие люди их не слышали. Когда я это поняла, то очень удивилась и сразу же очнулась от сна — это было четырнадцатого числа****. Этот сон один даёт мне веру в грядущее».  
 
**** Сон про Амиду ей снился в ночь на 14-е число. 14 – 15-е числа лунного месяца — дни, когда в храмах проводится обряд встречи будды Амиды, го:сё:э.
 
Этот отрывок во многом похож на рассказы из «Записок о возрождении в земле Высшей Радости» Ёсисигэ-но Ясутанэ. Разница в том, что дочь Такасуэ говорит от первого лица, описывает свой опыт, а не случай из жизни кого-нибудь из знаменитых подвижников. Казалось бы, могла не видеть никого кроме Амиды, но она замечает и домочадцев, занятых своими делами. Естественно, рассказ остается незавершенным: читатель не узнает, возродилась ли эта женщина после смерти в Чистой земле. Для Дочери Такасуэ почитание будды, как и богов, — дело для нынешней жизни, а не для будущей. В этом качестве оно существует не ради пользы в обычном понимании, а ради обустройства внутренней жизни человека.
Зарегистрирован

Все люди смертны. Единственное, что примиряет с этой прискорбной истиной, — то, что некоторые из них еще живы (с) И.О.
Olga
Живет здесь
*****


I think therefore I am. I think.

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 4255
Re: Община будд в стране богов
« Ответить #26 В: 09/22/08 в 20:09:59 »
Цитировать » Править

Как всегда - спасибо!
Зарегистрирован

Кто бросил валенок на пульт? Черт с ней, с Канадой - но когда у нас дисциплина будет!?
Цидас
Живет здесь
*****


Привидение Ципор

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2090
Re: Община будд в стране богов
« Ответить #27 В: 09/22/08 в 20:18:28 »
Цитировать » Править

+1  Smiley
 
А хороша там история с факелами (по ссылке)  Smiley
Зарегистрирован

"Идеальный кот, объясненный словами, не есть идеальный кот"(c) Башня Рован
Saru
Постоянный посетитель
***




   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 104
Записки без названия-1
« Ответить #28 В: 10/06/08 в 14:25:00 »
Цитировать » Править

Я снова буду говорить о ранней поре Камакура. В конце XI — начале XII в. во многих областях японской словесности подводятся итоги. Видимо, смена времен ощущалась четко, и нужно было собрать, обобщить всё то, что осталось от прошлого Хэйана, на что еще можно опереться. Главный такой итоговый труд — это, пожалуй, «Записки глупца» («Гукансё:») монаха Дзиэна, трактат о закономерностях японской истории от века богов до установления сёгуната. О нем я еще расскажу. А сегодня — о книге на более узкую тему: это «Записки без названия» («Мумё:-дзо:си»), обзор итогов хэйанской женской прозы. И даже не всей, а в основном «сочиненных повестей», цукури-моногатари. Эти «Записки» только что вышли в переводе на русский Ю.Е. Гвоздиковой (серия Orientalia et Classica. Труды Института восточных культур и античности РГГУ).  
 
Кто составил «Записки без названия», точно не известно, самая убедительная версия указывает на даму, известную как Дочь Фудзивара-но Сюндзэя*. Годы ее жизни — 1171-1251. На самом деле она доводилась знаменитому поэту и собирателю стихов Сюндзэю (1114-1204) не дочерью, а внучкой — дочерью его дочери. Отец ее был тоже из семьи Фудзивара, доводился братом тому самому Наритике, заговорщику против Тайра-но Киёмори, о ком много говорится в «Повести о доме Тайра». Девушка воспитывалась в доме деда, ее образованием занимались и дед, и дядя — Фудзивара-но Тэйка, тоже поэт и знаток родной словесности. И замуж девушку выдали за поэта — Минамото-но Мититомо, позже он участвовал в составлении «Нового собрания старых и новых песен Ямато» («Синкокинвака-сю:»), затеянного отрекшимся-государем Готобой. Какое-то время Мититомо с супругой жили в месте под названием «Оси-но Ко:дзи» в северной части города Хэйан (условный перевод — «Печатная улочка»). Отсюда другое прозвище «дочери Сюндзэя» — «Госпожа с Оси-но Ко:дзи». Там у них родилось двое детей, а потом, в 1200 г., Мититомо занялся придворной карьерой и женился вторым браком на кормилице государя Цутимикадо. Для первой своей супруги он теперь мог обеспечивать приглашения на придворные состязания стихотворцев, и там она очень скоро вышла в лучшие поэтессы. Государь-монах Готоба обратил на нее внимание и пригласил к себе на службу. Основным занятием по службе было, видимо, всё то же: сочинение стихов, выступление на состязаниях за команду государя-монаха, беседы о словесности, косвенное участие в работе над поэтическими собраниями. Но не прямое — в «Записках без названия» есть горькие слова: уж сколько мы, женщины, пишем стихов, и превосходных стихов, но нам до сих пор не поручают такую службу, как составление государственных антологий. В «Новое собрание старых и новых песен…» вошло двадцать ее стихотворений.
В 1213 г. она приняла монашество, и какое-то время жила в Сага, а потом унаследовала поместье своего дяди Тэйки и перебралась туда. Монахиня и в старости не оставляла литературных занятий, сохранилось ее письмо от 1252 г. к двоюродному брату (Фудзивара-но Тамэиэ, сыну Тэйки) с критикой очередного государственного поэтического собрания, которое составлял Тамэиэ.
«Записки без названия» были составлены, вероятно, между 1198 и 1201 годом — судя по тем придворным званиям, по которым в тексте названы Тэйка и другие господа из семьи Фудзивара, и по тому, какие поэтические сборники здесь уже упомянуты, а какие нет. «Дочери Сюндзэй» в это время — около тридцати, она уже замужем, но еще не при службе. (О родичах — придворных поэтах писательница высказывается весьма едко: так, у Сюндзэй в «Собрании песен Ямато за тысячу лет» («Сэндзайвака-сю:») вообще стихи «необычайно изящны», но среди них «нашлось место и для большого числа песен, о которых не скажешь то же самое, — не оттого ли, что составитель был слишком стеснен [высоким] статусом их сочинителей?».)  
 
* По другим, менее обоснованным версиям, «Записки без названия» сочинил или сам Сюндзэй, или монах Дзиэн, или кто-то еще из тогдашних знатоков словесности из рода Фудзивара.
 
В учебниках по истории литературы на «Записки без названия» непременно ссылаются как на памятник ранней литературной критики. Действительно, главное внимание там сосредоточено на том, как читались повести, что в них нравилось, а что не нравилось позднее-хэйанским читательницам. Многие повести и известны-то только по упоминанию или частичному пересказу в «Записках». Но вокруг разговора о литературе там есть еще рамка, и она, по-моему, тоже очень интересна.  
Рассказ ведется от лица старой монахини. Когда-то она была служилой дамой, а потом — когда «видеть свое отражение в зеркале стало уж совсем невыносимо», особенно седые волосы, — обрила голову, приняла монашество. Теперь она ходит по Восточным холмам возле Столицы, собирает цветы для подношения Будде. Идет летний дождь, поет кукушка, вокруг только редкие храмы да рисовые поля, как море. И вот, на закате монахиня набредает на усадьбу — ветхую, и кажется, необитаемую. Старуха говорит о себе: пробираюсь я, как Гэндзи, через мокрую траву во дворе — и чую запах благовоний. Значит, здесь есть молельня, и значит, какие-то люди тут живут. В самом деле, из дому слышится девичий голос: Вы с этой корзинкой на руке выглядите еще прекраснее, чем Оно-но Комати (старинная поэтесса, в старости — тоже странница-монахиня). Из дому появляются несколько девушек — очень учтивых, в линялых платьях под стать этому загородному имению. Начинают расспрашивать монахиню, кто она такая. Старуха располагается поудобнее — опершись на перила веранды — и рассказывает. Она служила при дворе в пору государей Сутоку и Коноэ (в середине XII в.), а потом покровительница ее, теща Сутоку, скончалась, и при государе Госиракава она уже не столько служила, сколько давала наставления молодым дамам. А потом приняла монашество и стала читать вот эту книгу — старуха достает из мешка, что висит у нее на шее, свиток «Лотосовой сутры». Монахиню приглашают войти, она некоторое время отнекивается — будто бы вид ее слишком непригляден — а потом поднимается в дом и до самой ночи читает девушкам вторую главу сутры, «Уловку». А потом располагается спать. Но девушки не расходятся, а сидят тут же и болтают. То о «Лотосовой сутре», то о разных пустяках. Монахиня не спит, прислушивается к их разговору.
« Изменён в : 11/17/08 в 12:25:33 пользователем: Saru » Зарегистрирован

Все люди смертны. Единственное, что примиряет с этой прискорбной истиной, — то, что некоторые из них еще живы (с) И.О.
Saru
Постоянный посетитель
***




   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 104
Записки без названия-2
« Ответить #29 В: 10/06/08 в 14:25:57 »
Цитировать » Править

Девицы говорят, с чем им было бы жаль расстаться в этом мире. Во-первых, с луной. «Лик молодого месяца, что светит так неуверенно, едва появившись на вечернем небосклоне, чьи очертания поблекнут на рассвете, – не сыскать ничего прекраснее его лунной ночью, в какой бы час вы ни взглянули на небо и где бы ни находились. Весной и летом, а еще сильнее – осенью и зимой, луна, что озаряет темень ночи, дарит свет сердцам, утратившим радость сильных чувств, и заставляет позабыть о телесном облике, далеком от совершенства. Стоит лишь обратить взгляд на луну, и мысли уносятся вдаль – в неведомые страны — Корею и Китай, пытаясь постичь неизвестные дела прошлого, нынешнего и грядущего.» Луна — свет будды в нашем мире, образ бодхисаттвы Сэйси, нашего провожатого на пути в Чистую землю. Но там, в Чистой земле, такого лунного света не будет. А здесь — удивительно, как среди пороков «последнего века» могло сохраниться это сияние. И как могут еще встречаться люди, способные разделить с нами радость от созерцания луны.    
Во-вторых, тяжко будет расстаться с письмами. И с теми, что написаны к нам или нами, и с чужими, что иногда мельком попадаются на глаза. От человеческих встреч, кажется, ничего не остается — но письма! И их с собою в Чистую землю не возьмешь.
Третье — сны. По ту сторону мира-наваждения сновидений не будет. А только в снах нам являются те, с кем мы здесь уже не встретимся наяву.
Четвертое — слезы. А человеческое сердце ничем другим так не выразить, как слезами. «Не сможет проронить ни слезинки лишь тот, чей облик телесный будто бы говорит, что движим он сильными чувствами, но черствое сердце при этом остается холодным. Не душа ли того, кого так легко растрогать до слез, открыта истинным порывам чувств?» А в Чистой земле Высшей радости — там, наверное, никто не плачет.
Пятое — как ни странно, будда Амида. Да, там он будет всегда рядом — но не будет Амиды как дальней надежды. И это грустно. И слова «Слава будде Амида» там будут звучать не так, как здесь. Там они будут значить только то, что значат: хвалу будде, благодеяние всем существам. А в нашем мире — «Если разжег кто-то злобу в вашей душе, если мир представляется враждебно-жестоким, зависть властвует над сердцем или же очарование вещей глубоко взволновало его – что бы ни случилось с вами, мечтающими в такие минуты лишь укротить бушующие чувства, молитва эта уймет пожар страстей и вернет душе покой. Так ли думают остальные? Мне кажется, что других людей посещают те же самые чувства, когда вторят они: “Слава будде Амида!”». Девушки вспоминают такую историю: «Кавалер по имени Саэмон-но Ками Киммицу прознал как-то, что возлюбленная его, одна придворная дама, которую он щедро одаривал своим вниманием, втайне отдала свое сердце другому. Повстречав ту даму случайно, кавалер ни словом не обмолвился с ней об их прежней пылкой связи, но поддержал лишь короткую беседу о последних дворцовых событиях. После чего произнес несколько раз: “Слава будде Амида!” Что деяния моего прошлого и будущего по сравнению с жизнью столь глубокой души человека?»**
 
** Похожие места есть и в монашеских текстах XI-XII в.. Например, в «Собрании главных нитей исконной основы» тамошний спорщик, исчерпав разумные доводы, готовясь перейти уже к крепкой ругани, вдруг обрывает себя и только повторяет несколько раз: «Слава будде Амида». И Сайтё, с кем он беседует, тоже иногда славит Амиду, чтобы не браниться. Это «Собрание» — одна из ранних записей устного наследия школы Тэндай, входит в корпус «трактатов об исконной просветленности».
 
Шестое — «Лотосовая сутра». Повесть с картинками прочитаешь один раз — и во второй уже не так интересно, а сутру слушаешь каждый раз как будто заново. Главное же, что она открыла нам: наше рождение здесь, в этом человеческом облике, — «счастливая бесценная случайность». Неужели даже в такой замечательной книге, как «Повесть о Гэндзи», нет ни одной цитаты из «Лотосовой сутры»? Может быть, были, просто эти главы до нас не дошли? Или не было? — «Думается, что в “Повести о Гэндзи” это главное, но единственное упущение».  
 
«Услышав это, одна из сидевших в кругу молодых особ промолвила:
— Неужели Мурасаки Сикибу не читала и не декламировала время от времени “Лотосовую сутру”?
— Ну что тут сказать… Весьма печально… Даже такие недостойные люди, как мы, непременно делаем это ради обретения благополучия в грядущем рождении. Ведь тот, кто по воле случая послушает меня, непременно решит, что я - легковесное создание, не знавшее истинных чувств. Оттого я испытываю всякий раз стремление обращаться к “Лотосовой сутре”, твердить ее неустанно, пусть даже принуждая себя. Как такая женщина, как Мурасаки Сикибу, могла поступать по-другому?
— Но в действительности вера ее была необычайно глубокой, беспрестанно думала она о том, что станет с ней после смерти. Денно и нощно возносила она молитвы Будде, считая, что душе не должно излишне заботиться о делах этого мира».  
 
Так девушки переходят к разговору о повестях. Главная, разумеется, - "Повесть о Гэндзи". «Кажется, что создание ее в наш век было предопределено еще в прошлой жизни. И правда, она будто явилась благодаря вознесению молитв Будде. После “Гэндзи” сочинять повести, должно быть, стало намного проще. Возможно, из-под чьей-либо кисти выйдет произведение, которое превзойдет “Повесть о Гэндзи”, ведь  его создатель будет уже знаком с ней. Однако творцом такой великолепной повести, как “Гэндзи”, стал человек, знавший лишь несколько произведений – “Уцухо”, “Такэтори”, “Сумиёси”…»
Младшая из девиц признается, что еще не читала «Гэндзи» и просит ей рассказать, в чем там дело. Дальше идет долгий разговор — сначала о «Гэндзи». О лучших тамошних главах, самых трогательных. О героинях: женщинах изысканно-утонченных, просто обаятельных, всего лишь приятных и о дамах, достойных сожаления. О героях: любопытно, что сам блистательный Гэндзи этим девушкам не нравится, а есть случаи, когда он вел себя просто отвратительно. Но есть другие герои, и лучше всех — Каору из последних глав. Читательницы вспоминают самые печальные сцены из «Повести», и самые великолепные, и самые жалостные, и самые неприятные и удивительные. А потом обсуждают и другие повести: «Сагоромо», «Нэдзамэ», «Хамамацу» и прочие. Любопытно, что девушкам совсем не нравятся чудесные и будто бы чудесные события в повестях — когда, скажем, героиню «Нэдзамэ» все считали мертвой, а она якобы воскресла, или когда героям «Сагоромо» являются бодхисаттвы и боги. Вещие сны — куда бы ни шло, все знают, что в сновидениях может открыться правда, но такие видения — уже слишком. И в «Повести о Хамамацу» сложные построения, кто из умерших героев в чьем дитяти переродился — тоже нехороши. Как и превращение мужчины в женщину в старом изводе повести «Торикаэбая». Новый, более реалистичный, лучше. — и так далее, еще о двух десятках повестей.
Но вообще в «сочиненных повестях» много небылиц. Иное дело — песенные повести, «Исэ» и «Ямато»: вот в них всё — правда. Потом девицы говорят о поэтических сборниках.  
А потом — о дамах, с кого хотелось бы брать пример.  
Оно-но Комати — настоящий поэт, она и после смерти слагала стихи.
Сэй Сёнагон — самая блистательная служилая дама, пример верности. Такой почти мужской верности, что требует, кроме прочего, говорить правду властителям. Пусть женскую, частную, но правду. В ее «Записках у изголовья» есть такие места, что дрожь пробирает — настолько они точны. Про Сэй Сёнагон девушки слыхали такой рассказ: «Может быть, оттого, что надежных покровителей у нее не осталось, покинула она столицу, сопровождаемая ребенком кормилицы, с тем, чтобы поселиться в далекой провинции. Кто-то видел ее там – она вышла из дома высушить одежду, приговаривая при этом: “Ох, не забыть мне облик придворных в но:си ***, те картины прошлого…” На ней была простая одежда, головным убором ей служил кусок старой материи – до чего печальное зрелище!..»
Ко Сикибу-но Найси, дочь Идзуми Сикибу — слагала прекрасные стихи, была любимицей государыни, ответила на пылкую любовь достойного кавалера, родила сыновей и умерла молодой.
Сама Идзуми Сикибу утонченной женщиной не была, хотя и написала огромное, почти невероятное число стихотворений. Хороши были другие поэтессы: Исэ-но Миясудокоро, Мия-но Сэндзи. А вот Хэё-но Найси прославилась другим: не стихами, а музыкой, причем игрою не на гуслях-кото, как большинство музицирующих дам, а на лютне-бива, что редко. «Но музыка перестает существовать для нас после смерти – век ее ограничен нынешним нашим рождением. Будущие поколения эпохи “конца Закона” не станут слушать ее, передавать потомкам, и это печально… Сейчас среди мужчин и женщин музыкантов много – настоящих мастеров игры на духовых и струнных инструментах, однако будет ли жива их музыка в пору “конца Закона”? Но если слагаешь песни или пишешь китайские стихи, и имя твое значится под ними, когда бы не обратился к ним читатель вновь, пусть даже через сто или тысячу лет, его непременно посетит трепетное чувство присутствия сочинителя подле него. Это необычайно трогательно! Потому следует оставить после себя такое сочинение – даже если это будет всего одно слово, существование которого не ограничится веком “конца Закона”».  
А что до Мурасаки Сикибу — она неожиданно для всех написала великую книгу. Главным же в судьбе ее, по расчету девушек, было то, что она всю жизнь была влюблена в господина Фудзивара-но Митинага — и выражала свое чувство вот таким способом. Не стихи ему писала, а повесть — для всех. Впрочем, ему тоже, как известно, «Гэндзи» понравился.
И еще были блистательные дамы, но на них равняться невозможно — ведь это или государыни-матери, или сестры государей, жрицы святилища Камо, главные покровительницы женской словесности.  
Ночь кончается. Девицы спохватываются: что же это мы всё о книгах да о дамах, так и не поговорили о мужчинах? Впрочем, о них всё сказано в «Великом зерцале» и других таких книгах, можно ли добавить что-то еще…
 
*** Но:си — повседневная одежда сановников высших рангов.
« Изменён в : 11/17/08 в 12:31:13 пользователем: Saru » Зарегистрирован

Все люди смертны. Единственное, что примиряет с этой прискорбной истиной, — то, что некоторые из них еще живы (с) И.О.
Страниц: 1 2 3 4  5 Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать

« Предыдущая тема | Следующая тема »

Удел Могултая
YaBB © 2000-2001,
Xnull. All Rights Reserved.