Сайт Архив WWW-Dosk
Удел МогултаяДобро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите:
Вход || Регистрация.
11/15/19 в 06:06:51

Главная » Новое » Помощь » Поиск » Участники » Вход
Удел Могултая « Аббасидские байки »


   Удел Могултая
   Вавилонская Башня
   Поучительные рассказы и назидательные истории
   Аббасидские байки
« Предыдущая тема | Следующая тема »
Страниц: 1 ... 7 8 9 10 11  12 Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать
   Автор  Тема: Аббасидские байки  (Прочитано 29107 раз)
Guest is IGNORING messages from: .
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Аббасидские байки
« Ответить #120 В: 01/23/09 в 21:27:55 »
Цитировать » Править

Попробую. Беда в том, что этих Абу Исхаков было несколько тезок (и даже Абу Исхаков Ибрагимов - по крайней мере двое), и не всегда легко понять, о котором речь...
 
А пока - про следующего халифа, к которому я давно питаю слабость и о котором вне очереди уже несколько баек было...
 
ТВЕРДАЯ РУКА
 
После смерти аль-Мутамида престол занял не его сын, а его племянник – тот самый Абу-ль-Аббас аль-Мутадид, о котором уже несколько раз поминалось. Аль-Мутамид умер в Багдаде, а не в Самарре, его преемник там и остался – и с этих пор «столица» в наших историях будет означать именно Багдад.
Мало кто из халифов сумел стяжать себе одновременно столько уважения и столько страха и ненависти, сколько аль-Мутадид. Даже крепко недолюбливавший его Масуди начал соответствующую главу так: «Когда перешел халифат к аль-Мутадиду би-ль-Лаху, успокоились смуты, замирились страны, закончились войны, понизились цены, улеглось волнение и помирился всякий несогласный. Ниспосылались ему победы, удавались ему дела, раскрылись перед ним Восток и Запад, и была дана ему сила на большинство выступавших против него и противившихся ему». И добавляет: «Вместе с тем был он жестоким, многодерзостным, кровожадным,обуреваемым сильным желанием надругаться над тем, кого он убивал» — и присовокупляет самое страшное для тогдашнего знатного араба обвинение: «был он скупым, жадным, берегущим то, что не бережет и простонародье». Без преувеличений тут не обошлось, но и впрямь халиф принял державу в полном развале, а казну – пустой, а оставил в куда лучшем виде: вместе со своим тюрком-воеводой Бадром подавил мятежи в Табаристане и Иране, отбил византийцев, наладил работу чиновников, и, главное, умудрялся вовремя платить войскам – а о таком уже успели забыть. Вернуть Сирию и Египет ему не удалось – но он скопил достаточно денег, чтобы его преемник сумел это осуществить.  
 
Лепешки и идолы
 
Копить было трудно. Взойдя на престол, он начал с того, что просмотрел, какого веса казенные лепешки отпускают придворным, и убавил вес каждой на одну унцию (начав с собственного хлеба). Окзалось, что это сберегает много денег, хотя и выглядит позорным крохоборством. Новое платье себе он шить запретил, а велел перелицевать старое. Двор был в ужасе.
Богатый вельможа пригласил халифа оказать честь его не менее богатой невесте и быть его сватом. Халиф оценил приданое, сказал: «Я окажу ей сугубую честь!» и сам женился на девушке.
Скупостью халифа дразнили на перекрестках. Правда, были три вещи, на которые он денег не жалел: жалованье войскам, выкуп пленных и строительство (стены Басры, которые во время восстания зинджей он вместе с отцом разнес подчистую, он восстановил за свой счет. А про то, как он обошелся со стенами багдадского кремля после бунта, уже рассказывалось в самом начале этих историй…)
 
С иранскими Саффаридами халиф замирился на выгодных условиях – те прислали ему сотню верблюдов, сотню иноходцев, много денег и – на особой колеснице - индийскую статую: с четырьмя руками, а вокруг нее – еще дюжина маленьких идолов. Истукана выставили напоказ всему Багдаду и вскоре прозвали «досугом» - ибо, говорят, весь свой досуг зеваки проводили, глядя на него. Правоверные мусульмане ворчали на такое идолопоклонство, но халиф на это не обращал особого внимания. К вопросам веры он вообще подходил практически: в самом начале царствования, правда, собрался было следовать древлему благочестию в духе аль-Мутаваккиля, но вскоре понял, что тогда ему придется избавляться от самых толковых своих чиновников, и предпочел последних богословам. Он назначал на высокие должности не только шиитов, но даже христиан и выпускал из тюрем заведомых мятежников (вроде Ахмада ибн аль-Фурата из знакомого уже нам рода), ежели рассчитывал, что они толково смогут собирать подати и распоряжаться казной. Шиитам эти посты и почести обходились недешево, халифа винили, что он продает должности – но продавал он их людям дельным и о том не пожалел. Унаследовав пустую казну, через десять лет аль-Мутадид оставил после себя девять миллионов  золотом, сорок миллионов серебром и двенадцать тысяч голов казенных верблюдов, коней и мулов.  
 
Гроздь винограда
 
Вольноотпущенник аль-Мутадида рассказывал: «Идем мы как-то зимой с государем по дворцу, подходим к женским покоям и заглядываем в щелку меж занавесями. Там сидит на ковре Джафар, пятилетний младший сын халифа, вокруг – десяток мальчиков-рабов его возраста, а перед ним – кисть винограда на серебряном блюде. Мальчик отщипнет виноградинку, съест, а следующие десять по одной раздаст остальным, потом еще одну съест, а десять раздаст. Государь развернулся и вышел в гневе; отойдя подальше, он молвил: «Не боялся бы я огня адского – убил бы этого парня на месте, на благо всем мусульманам!» - «Да что ж ты говоришь, государь, как можно и вымолвить такое!» - «Знаю, что говорю. Я принял державу в развале, я сделал ее сильной и богатой, но скоро я умру. Преемником мне – страший мой сын, он человек дельный, но хворый, скоро умрет и он – и ему унаследует вот этот. Ты сам видел – он щедр от природы, и раздавать скопленное мною будет, как этот виноград – и казну, и земли; и положит он начало концу рода Аббасидов, сам того не заметив». — «Да не сбудутся твои страхи! – воскликнул я. – И ты, государь, еще молод, и старший сын твой, милостью Аллаха, поправится, и младший подрастет и образумится!» — «Попомни мои слова, - мрачно покачал головою халиф, — так все оно и будет!» В общем, он не ошибся…
 
Надо спешить
 
Больше всего придворные дивились на то, как ради дел аль-Мутадид умел отрываться и от пиров, и от забав — от такого уже успели отвыкнуть. Вот доложили ему на пиру, что в пограничный город Казвин явился из-за рубежа подозрительный переодетый дейлемит — и он вскакивает из-за стола, диктует письма казвинским коменданту и градоначальнику: «Где один, там и много – поймайте и этого соглядатая, и его соплеменников, а не поймаете – головы вам с плеч! И пусть все знают: я высылаю в ваши края войско». Сам запечатывает послание, сам следит за отбытием гонца, а успокаивающему его везиру говорит: «Ну граница же в опасности – как мне кусок в горло идти может?»
 
На другом пиру воевода Бадр докладывает: «Привели задержанного торговца тканями, с рынка». Государь отодвигает стол, надевает черный кафтан, берет в руку копье и выходит в приемную, грозен и страшен. Перед ним – немощный старик. Халиф гремит: «Правду ли мне доложили, что ты намедни на рынке заявил, что, мол, некому заботиться о нуждах мусульман? И если ты это сказал — ответь мне: кто ж тогда я, и о чем я пекусь?» Старик, дрожа, отвечает: «Да обвесили меня вчера, просто обвесили — вот я на блюстителя рынка и посетовал!» — «Блюстителя рынка к ответу, а ты ступай!», - приказывает аль-Мутадид и возвращается пировать. Сотрапезники ему: «Да стоило ли ради такой ерунды прерывать трапезу?» А халиф в ответ: «Когда что-то такое говорит один человек, его слышит сотня. И если они его слышат и не знают, что я тоже слышу – начнут повторять. А если начнут повторять и им поверят — поздно будет рыночным смотрителям выговаривать, придется крамолу искоренять. А это мой народ, я его без нужды не казню».
 
Грозный государь
 
Но коли аль-Мутадид нужду видел – казнил он страшно и пышно. О том, как тюрка-насильника истолкли пестами по неурочному призыву муэдзина, речь уже шла; о том, как за кражу пары дынь у крестьянина другого тюрка-гвардейца запороли чуть не до смерти, тоже охотно поминали — в таких случаях халиф был неумолим: «Я плачу своим служилым людям жалованье сполна, чего четыре царствования не бывало; чего мне это стоит — один Аллах ведает. Если они сверх этого еще и воруют — чужих ли жен, чужие ли дыни — прощения им быть не может». О том же, какими казнями казнил он мятежников, не хочется и рассказывать: такой изобретательности в халифате не бывало ни до, ни после него. Казни были принародными, а о тех, которые совершались не в Багдаде, рассказывали и вовсе небывалое: вплоть до того, что были у государя рабы-людоеды, которым преступников скармливали…
 
И все же грозный халиф имел славу одного из самых справедливых Аббасидов. Все соответствующие бродячие сюжеты приклеивались к нему намертво. Вот известная сказка на аль-Мутадидов лад. Государь в заботах о державе, хмур и мрачен. Придворный докладывает: «Стоит в городе Багдаде у ворот один потешник, и знает он столько шуток и баек, что любого рассмешит; прикажете позвать?» — «Зови», - говорит халиф. Приводит придворный потешника, по дороге уговаривается: «Ужо государь тебя пожалует, так половину награды изволь отдать мне». — «Может, четверть?» — «Брось торговаться, кто ты и кто я!» Предстает потешник перед аль-Мутадидом, тот, мрачнее тучи, откладывает бумаги и приказывает: «Смеши!» — «А чем наградишь меня, государь, коли рассмешу?» — «Знаю я, что слыву скупым, но клянусь – коли рассмешишь, получишь полтыщи сребреников. А коли не насмешишь, что мне с тебя взять?» — «Бедный я человек, нет у меня ничего, кроме загривка — коли не угожу, отшлепай меня по загривку чем пожелаешь!» — «Ну смотри — вон в углу кожаный плоский мешок лежит, им и отшлепаю десять раз!» И начинает потешник байки травить — и о бедуине, и о цыгане, и о грамотее, и о мужеложце, и о тюрке, и о негре, и о слугах, и о бабах — весь двор покатывается, а халиф мрачно выслушал, не улыбнувшись, и спрашивает: «Ну?» — «Кончились, государь, у меня шутки, одна осталась: сулил ты меня десять раз шлепнуть, удвой мне эту награду!» _ «Да будет так!» — говорит халиф и делает знак своему шлепальщику — и словно крепость обрушилась на загривок потешнику, ибо были в том тощем мешке плоские камни да медные тарелки. Выдержал шутник десять ударов, кричит: «Стой, государь! Не позволь мне обещания нарушить! Знай, что нет у должника ничего лучше верности слову и ничего отвратительнее обмана!» — и рассказывает об уговоре. Тут расхохотался халиф, вызвал придворного, навалял ему десять раз шлепальщик, а аль-Мутадид достал кошель и спрашивает придворного: «Насмешить он меня все же насмешил, деньги его по праву, и твоя доля в этих деньгах есть. Берешь?» Тут потешник и говорит: «Нет уж, государь, отдай ты ему все пять сотен, да добавь еще десяток шлепков — мне и хватит!» — «Нет уж, вы свое получили сполна», - покачал головою аль-Мутадид и разделил между обоими деньги поровну…
 
 
Призрак во дворце
 
Шло время, копилась казна, лилась кровь — и все больше халифа боялись, и все меньше любили даже простые багдадцы (особенно когда черные рабы столицы принесли халифу жалобу: «Горожане нас дразнял неуклюжими, голенастыми да черномазыми» — и победитель зинджей потряс своих белых подданных, повелев таких дразнильщиков плетьми пороть). И пошли слухи, что стал в новом халифском дворце являться призрак — то белобородым монахом, то чернобородым красавцем, то купцом, то ратником с обнаженным мечом, то на крыше, то в гареме. Никто его не знает, никто не может поймать — от стражи он уходит, сквозь стены проникает, замки размыкает. То ли это злой демон справедливого государя дразнит, то ли добрый джинн кровопийцу карает, то ли халифский слуга, чародейским зельем натершись, по его женам и наложницам гуляет. Зовут заклинателей – бессильны заклинатели; пытают слуг – те знать ничего не знают; любимая жена халифа, мать наследника, молвит: «Это тебе знамение!» — халиф грозит ей нос отсечь и в башню заточить…  
Опостылел аль-Мутадиду Багдад, и только он прослышал про мятеж бунтовщика и раскольника Васифа аль-Хадима на западных рубежах — сел на коня, повел сам войско в Сирию. Мятежников разогнал, Васифа схватил, привез в Багдад, бросил в тюрьму — и от поездки вроде как полегчало халифу. Говорят, услышали от него небывалые речи: «Так этот бунтовщик был смел и доблестен, что не хочу его казнить, хочу пощадить. Пошлите к нему в темницу, пусть просит, что ему нужно». Передают тюремщики: «Ничего смутьяну не надо — просит только пучок базилика понюхать да книг почитать». — «Выдать», — велел халиф, а сколько-то времени позже осведомился: «А какие книги он выбрал?» — «О царских деяниях, о неправедных войнах, о воздаянии царям-тиранам». — «Сам он смерть свою приближает», — вздохнул аль-Мутадид. Через некоторое время было объявлено: Васиф умер в тюрьме; дело привычное. Но аль-Мутадид был человеком по-своему честным — когда тело, как положено, предъявили народу, оно было без головы. Труп распяли на мосту, но друзьям казненного халиф разрешил его набальзамировать, и тело двенадцать лет провисело нетленным. Уже много после аль-Мутадида во время очередного бунта добрые багдадцы сняли тело с креста «и понесли его на плечах своих, и их около ста тысяч человек, танцуя, распевая и крича вокруг него: «Учитель, учитель». Когда же наскучило им это, бросили они Васифа ал-Хадима в Тигр.»
 
Но поход оказался халифу не настолько на пользу, как казалось: он переутомился, простыл и заболел. Впрочем, охотно распускали слухи, что его отравили — то ли медленным ядом везир, которого аль-Мутадид успел казнить, то ли невольница подала простуженному государю отравленный платок. Он лежал на смертном ложе без чувств, но когда один из лекарей решил проверить, мертв ли халиф, и стал ощупывать ему ноги, аль-Мутадид дернулся так, что лекарь отлетел, ударился о стену и умер. А аль-Мутадид, казалось, услышал шум за окном, очнулся, повел вопросительно глазами; советники содрогнулись, самый сообразительный сказал: «Это смута среди везировой челяди — но он скоро ее успокоит, вот только раздаст казну…» Халиф привстал на локтях, побагровел, рухнул навзничь и умер.
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
passer-by
Завсегдатай
****


Идут по земле пилигримы...

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 194
Re: Аббасидские байки
« Ответить #121 В: 01/26/09 в 16:02:05 »
Цитировать » Править

Вот это советники!! Такой сообразительности любой позавидует. Нашли, чем добить  рачительного.  Негодяи.   Cheesy
Зарегистрирован
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Аббасидские байки
« Ответить #122 В: 02/01/09 в 21:15:25 »
Цитировать » Править

БАГДАДСКИЕ ВОРЫ
 
Раз уж столица вернулась в Багдад, грех умолчать и о такой его важной достопримечательности, как воры. К ворам арабы-горожане относились с удивительным добродушием и даже любованием их изобретательностью и удалью, буде такие проявлялись (к аль-Мутадиду это, разумеется, не относится, о чем – ниже); ужас и ненависть доставались разбойникам, т.е. вооруженным грабителям и убийцам. Разбойник – это прежде всего негорожанин, дикарь по природе или сознательно дикарю уподобившийся; а сплошь и рядом он и происходил из тех крестьян, которых аббасидский город крепко обирал, не любил и боялся; вор же, как-никак – свой человек, горожанин. Эта разница очень заметна, кстати, по сказкам «1001 ночи»: ворами там любуются (ну, кроме разве что Бейбарсовых начальников стражи – но те сами разбойники), им сказитель сочувствует и переживает, а отношение к разбойникам – как к полной нелюди: история Али-Бабы тому примером.  
Впрочем, воры, описанные в сказках «1001 ночи» — это все же воры каирские, к какому бы городу их ни приписывали сказители; но багдадские им не уступали. И одна из важных особенностей аббасидского уголовного мира — это так называемые таввабы. То есть воровская верхушка, от взлома и карманничества уже отошедшая (это называлось «раскаянием»), зато держащая в своих руках скупку краденного (или выкуп краденого владельцами, если те знают, к кому обратиться), дипломатию между шайками, защиту монополии «своих» городских воров от «гастролеров» и, разумеется, связи с властями. И обращаться к ним приходилось даже аль-Мутадиду, который, надо отдать ему должное, их при этом презирал и ненавидел примерно как разбойников.
 
Спросонья
 
Итак, в столице казна выделила деньги для уплаты жалования войскам - десять мешков. Раздавать должны утром - а на ночь положили в дом войскового казначея. Утром обнаружилось: стена дома подкопана, денег нет, никто ничего не видел, не слышал, а чем оборачивается задержка жалованья войскам, все знали – недаром аль-Мутадид такие неплатежи искоренял любой ценой. Халиф зовет начальника стражи и говорит: «Чтоб нашел - и деньги, и вора, а то...». Начальник стражи туда, сюда, обратился к таввабам: «Если не выдадите вора, я добьюсь, что халиф вас казнит: он цену вашему раскаянию хорошо знает».  
 
«Они рассеялись по переулкам, рынкам, женщинам, кораблям, притонам и игорным домам и не замедлили привести человека худого, слабого телом, в потрепанной одежде, ничтожного состояния и сказали: “О господин мой, вот содеявший. Он чужак, не из этого города, и все люди согласны в том, что он — устроитель подкопа и вор, укравший деньги”». — «А где, собственно, деньги?» — вопрошает начальник стражи. Таввабы в ответ: «Вора мы вам доставили, а где краденое – у него узнавайте; нам он тех казенных денег не сдавал, и мы даже знать не желаем, где эти десять мешков, дабы в искушение не войти».  Стража допрашивает - парень отвечает: «знать ничего не знаю», стража его в кнуты - он твердит все то же...  
 
К вечеру халиф требует к себе начальника стражи и узнает: вор пойман, но отпирается. «Плохой ты стражник, - говорит Мутадид, и начальник стражи бледнеет. - Сюда задержанного». Тот и перед халифом божится, что не виноват - это местные воры его подставили как чужака. «Ты сам, может, и не шибко виноват, - говорит халиф. – По тебе видно, что на своей спине ты и одного мешка с серебром не унес бы. Выдашь сообщников — кару честно разделю между всеми, на тебя меньше придется». — «Были б сообщники – выдал бы, да нету их у меня, потому как не крал». —  «Пытать!» Пытают, уже со всей мутадидовой изобретательностью - но «слово его все едино». «Скажи, где деньги - запирательством не спасешься, всяко казню!» - «Ничего не знаю!»  
 
Аль-Мутадид сменяет гнев на милость, зовет врачей с болеутоляющим, сажает вора за свой стол, велит принести разносолов, сулит, что если тот выдаст краденое - его помилуют, а воровскую старшину, уличившую его, казнят страшной смертью - но тот твердит: «знать ничего не знаю». «Так, - говорит халиф, - теперь больше не бейте его и не балуйте, а только спать не давайте еще несколько часов; а потом принесите перину и оставьте в покое». Через несколько часов халиф врывается к вору - тот спит без задних ног; халиф рявкает у него над ухом: «Где деньги?» Вор бурчит, не раскрывая глаз: «Там-то и там-то,подкоп в казначеев дом рыл оттуда-то, оставь в покое!»  
 
Проверяют - и впрямь десять мешков в указанном месте есть. Халиф велит жалованье войскам выдать, а вора казнить (опущу неаппетитные подробности, как именно; с употреблением пневматики). И тут приходит офицер с раздачи денег и докладывает: «Жалованье заплачено, государь, все довольны - только вы сказали, в этих мешках денег на десять полков должно было быть - а тут на одиннадцать...»
 
Орел, отец Сокола
 
Бывала проруха и на таввабов. Аль-Мутадид был и слыл скупцом, но важность зрелищ понимал. Одолев очередного мятежника, устраивает он торжественное шествие: плененного врага везут по городу в бархатном кафтане, в шелковом шлыке, раззолоченного, на слоне; за ним – его брата и союзника, тоже разукрашенного, на двугорбом верблюде; затем – прочие важные пленные во всем своем грабительском блеске. И уж следом – халиф на сером коне, в скромном аббасидском черном кафтане и в солдатской шапке, со своими воинами. Народ в полном восторге, толпа теснится вдоль всей дороги, на крышах, на мосту через Тигр… вот мост и не выдержал. «В этот день утонуло около тысячи душ из тех, которых опознали, помимо тех, которых не опознали, и людей вытаскивали из Тигра баграми и при помощи ныряльщиков. Поднялся шум и умножился крик на обеих сторонах.»  
 
И вот вытаскивают водолазы мертвого юношу – сам красив, а одежка на нем еще красивее, а кольца и ожерелья – золотые да самоцветные. И сквозь толпу к нему пробивается ветхий старичок, и рыдает, и бьет себя в кровь по голове, и причитает: «Единственный мой, кровинка моя, на кого ты меня оставил! Спасибо, люди добрые, что не оставили дитя мое на корм рыбам!» С помощью доброхотов грузит труп на ослика и, безутешный, уезжает. А едва он скрылся, появляется богатейший багдадский купец, лица на нем нет, и спрашивает: «Мне передали, что с моим сыном несчастье — где он? Выглядит он так-то и так-то, одет так-то, а украшения на нем такие-то». Ему рассказывают, что произошло, он бьет себя по голове и говорит: «Да что мне эти шелка и золото – сыну они больше не нужны, я б их роздал! Только теперь мне и похоронить-то некого…» Дошел до государя, аль-Мутадид распорядился: «Найти вора». Вызвали таввабов; те в ответ: «Знаем мы того старика: это знаменитейший вор города и всего Ирака; нас он знать не желает и слушать не слушает, и у нас он как бельмо на глазу. Как его отец с матерью нарекли — никто не ведает, а сам он себя зовет Орел, отец Сокола. И не вели нам, государь, его выдавать, ибо если б могли – давно бы выдали».
 
Об этом Орле много историй осталось — ибо прожил он долго и натворить успел немало. Вот раз приходит он к дому одного богатого судьи — одет бедно, на одном плече глиняный кувшин, на другом — топор. Кувшин ставит на землю, лишнюю одежку — в кувшин, ибо лето жаркое, топор берет в руки и начинает крушить завалинку — кирпич в щебень, осколки в стороны. Судья выбегает, видит это безобразие и спрашивает: «О старец, будь ты неладен, что ж ты творишь?» Старец в ответ ни слова, знай машет топором; собирается толпа. Один сосед хватает его за руку, двугой дает в морду, тут разрушитель вопиет: «Горе вам! Неужели вам не стыдно поднимать руку на ветхого старца?» — «Слушай, старец, ты что творишь?» — «Как что? Что хозяин этого дома велел, то и делаю — он и заплатить за работу обещал». — «Да вот же хозяин дома, он ни сном ни духом…» — «Кто? Этот? Нет, это не хозяин, мне другой велел». — «Не трогайте его, — говорит судья. — Видно же, что он — не разбойник и не безумец, только прост до глупости; кто-то из моих недругов его подговорил такое учинить, назвавшись хозяином дома». — «Ой, — спохватывается старец, — а ведь пока я работал, у меня одежку сперли — и плащ, и новую рубаху, намедни купленную, и верхние штаны… Совсем последние времена приходят — чего не придумают, чтоб у бедного старика последнее украсть». Все беднягу пожалели, судья его одел, соседи от щедрот дали ему кто сребреник, кто три, а кто десять… «и ушел он с приобретением».
 
Говорят, аль-Мутадиду так и не удалось его поймать...
« Изменён в : 02/01/09 в 21:16:51 пользователем: Kell » Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Аббасидские байки
« Ответить #123 В: 02/01/09 в 21:18:00 »
Цитировать » Править

Гавриил-архангел
 
А начинал свой воровской путь Орел еще при государе аль-Мутаваккиле. Аль-Мутадид был скуп, а аль-Мутаваккиль жаден — помните историю про лекаря Бохтишо и бармакидскую чашу с ложечкой? Эта лекарская семья была преуспевающей и богатой, и халиф на их богатства глаз клал не раз. И вот как-то поспорил аль-Мутаваккиль с Бохтишо, что если у лекаря что украдут, то халиф и его люди краденое сыщут в три дня и три ночи. И если государь этот спор выиграет — то с Бохтишо подарок в десять тысяч сребреников, а если халиф проспорит — пожалует лекарю имение. Поспорили — и скоро оба пожалели. Лекарь решил: «Под такой спор подошлет государь сам ко мне вора — тот украдет какой-нибудь пустяк, сдаст халифу, а мне потом платить!» Укрепил дом и расставил стражу. А халиф решил: «Ну вот украдут что у Бохтишо — он если и признает саму кражу, то от украденного точно потом отопрется, или вообще пожалуется на кражу, а ее и не было — что тут я найду?» Спросил совета — и присоветовали государю обратиться к молодому вору по кличке Орел (отцом Сокола тот тогда себя еще, кажется, не звал). Тот выслушал, кивнул и отвечает: «Все будет сделано — и украду, и доставлю, да такое украду, что точно этот лекарь не отопрется!»
 
И обещанное выполнил — охрану одурманил гашишем, а к Бохтишо (доброму христианину — что для благочестивца аль-Мутаваккиля служило хорошим оправданием для всех его вымогательств) явился в обличии архангела Гавриила, с пудовой свечой, и огласил ему волю Иисуса, сына Марии: залезть вот в этот сундук, а зачем — не спрашивай: такое, мол, тебе испытание. Бохтишо, говорят, поверил, а Орел сундук запер и к халифу доставил: «Вот я украл, а ты нашел — от этой покражи лекарь не отопрется!» Получил награду и исчез.  
 
И еще один архангел
 
Это мне напомнило другую похожую историю. Дело было через сто лет примерно и не в Багдаде, а в Самарре. Жила там благочестивая вдова (видимо, и впрямь благочестивая, коли о ней так говорили даже в эту пору, когда мутазилитов не жаловали – а женщина принадлежала к их толку), а у нее был сын, ростовщик, меняла и кутила — что ни ночь, уходил гулять в кабак. Чтоб он все нажитое не просадил, старуха денег ему оставляла немного, а основной его дневной доход клала в кошель и прятала у себя в кладовой. А в кладовой — стены тиковые, дверь железная, никакому вору не взломать!
 
Один вор о том узнал и решил кошель все же выкрасть. Однажды вечером пробрался он в дом. Меняла ушел в кабак, старушка ужинает, спрятав кошель в кладовку, а вор сидит в укромном месте и ждет: вот ужо она наестся, разомлеет и завалится спать… Не тут-то было: поела женщина и начала молиться: да избавит Аллах ее сына от пагубных страстей. Час молится, два молится, уж полночь минула, а сна у нее ни в одном глазу. Тут вор припомнил, видать, пример Орла; подхватил старухино широкое покрывало, завернулся в него подиковеннее, в домашнюю жаровню сыпанул горсть ладана и предстал перед старухой с дикими завываниями. «Ты кто?» — спрашивает она, а вор в ответ: «Я — ангел Божий Гавриил, послан в ответ на твои молитвы, дабы покарать твоего беспутного сына!» Она чуть в обморок не падает и просит: «О Гавриил! Яви свою милость, не убивай мальчика насмерть — какой ни есть, он у меня один!» — «Я не послан его убивать, — молвит вор, — но лишь взять его кошель, и тем уязвить его сердце, и пробудить в том сердце раскаяние! Где кошель-то?» — «Делай то, зачем ты послан!» — воскликнула старуха и сама отперла кладовую. И вошел туда «ангел», и взял кошель, и был приятно удивлен, найдя там много иного ценного — и весьма разочарован, когда собрался выйти, а железная дверь уже на замке и засове. «Открой дверь, — кричит он, — и выпусти меня, я уже проучил твоего сына!» — «О Гавриил, — кричит в ответ женщина сквозь дверь, — уж так ярок свет, от тебя исходящий, что я чуть не ослепла и боюсь вновь тебя узреть!» — «Я умерю свое сияние, открывай!» — «О посланник Господа Миров, ну пролети ты через крышу или пером крыла своего рассеки стену, что тебе стоит — только не заставляй меня, старую, рисковать зрением!»  Уж всяко вор ее и просил и уламывал, но старуха вернулась к молитве — и больше ни слова в ответ. До самого утра, когда вернулся из кабака ее сын, узнал, что стряслось, и кликнул стражу…
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Аббасидские байки
« Ответить #124 В: 02/16/09 в 13:02:35 »
Цитировать » Править

Багдадские (и не только багдадские) мошенники
Кроме откровенных воров, были в Ираке и иные жулики. И излюбленным прикрытием их было благочестие…
 
Благочестивый сон
 
Известно, что арабы, особенно по первому времени, крепко подозревали тюрок-наемников, что те никакие не мусульмане… И вот один багдадский нищий выучил греческий язык и сирийское наречие арабского, переоделся христианским монахом и отправился в Самарру, где и попросил приема у одного из тюркских воевод. Тот его принял, нищий же заявил: «Я монах из такой-то сирийской обители, где и подвижничал тридцать лет – а на тридцать первый год увидел я во сне пророка Мухаммеда, да благословит его Аллах! Он прошел сквозь монастырские стены, и призвал меня отринуть христианство и принять ислам, и я проникся его призывом и так и поступил.  А Посланник Божий и говорит:  есть у меня к тебе еще одно поручение. Служит сейчас в Самарре такой-то тюркский воевода – и написано ему на роду быть в раю. Ступай же к нему и будь свидетелем того, как он произнесет символ веры!» Тюрку это понравилось, он немедленно начал читать символ веры, сбиваясь и путаясь в арабских словах, но нищий ему подсказывал по слогам: «Нет Бога кроме Бога и Мохаммед – Посланник Божий…» Воевода одарил его одеждой и деньгами на пять сотен сребреников и был очень доволен.
 
На следующий день нищий в том же наряде и с той же историей явился к другому воеводе, и так день за днем, пока не скопил пятьдесят тысяч сребреников. И все бы хорошо, кабы он вовремя остановился… Однако вот является он к очередному тюрку, рассказывает свой сон — глядь, а среди гостей уже сидит тот воевода, которому он первому скормил историю про видение. Нищий испугался, но довел представление до конца, получил награду, вышел — тут его хватает дюжий раб и волочит в какой-то дом. Вскоре является тот, первый, воевода, хмельной и веселый: «Ты что, решил надо всеми моими соплеменниками надсмеяться?» — «Не серчай, господин, я бедный человек…» — «Ты мошенник, — отвечал тюрок, — и я давно сообразил это, едва услышал, как кто-то из моих товарищей хвастает, что к нему приходил святой отшельник и сулил ему рай. Но я, конечно, не такой человек, чтобы разоблачить тебя тогда — иначе над нами, кто поддался на твой обман, смеялись бы все прочие воеводы, которых ты еще не успел надуть. А теперь, похоже, ты уже всех обошел…» — «Не гневайся, господин, хочешь — побей, хочешь — возьми меня хоть в шуты!» Воевода послушал его шутки, дал ему шутовское платье и созвал всех своих товарищей — те смеялись и потешались над забавником, а потом первый тюрок сказал им: «Приглядитесь — не встречали ли вы этого малого в монашеском платье?» — и рассказал все, что было. Надо отдать тюркам должное — они посмеялись друг над другом, а мошеннику дали еще денег и отпустили с миром. Он вернулся в Багдад, купил на все деньги земли, сам больше не попрошайничал и не мошенничал, а только молодежь этому обучал.
 
Благочестивый убийца
 
Один багдадский мошенник, да не один, а с супругой, явился в город Химс и сказал жене: «Люди тут богатые и глупые, а мы бедны, да умны — устроим-ка здесь большое представление. Вот тебе все деньги, что у нас остались, найди себе жилье в городе и живи тихо, а ко мне не приближайся и не заговаривай, если увидишь, пока я сам тебя не позову. И каждый день покупай две трети фунта изюма да столько же тертого миндаля, замеси из них тесто, скатай в катышки да клади эту смесь на кирпич возле мечети, у самого прудика для омовения». И ответила жена: «Так и сделаю».
 
Багдадец же облачился в припасенную заранее власяницу, взял в руки четки, пошел к мечети и сел там на прохожем месте; весь день сидел, ни с кем не заговаривал, никому не отвечал — только молился шепотом. И так день и ночь, и два, и три, и неделю… И вскоре все люди в городе заговорили о великом молчальнике, постнике и молитвеннике, который не вкушает ни хлеба, ни воды, а сутки напролет молится в мечети, выходя оттуда только дважды в день, и то лишь омовение совершить во дворе у прудика. (Где, надо сказать, нашему благочестивцу удавалось и воды попить, и съесть ту мешанину, которую приносила жена и которую прохожие считали в лучшем случае сухим дерьмом). Люди же в это время собирали пыль с места, где сидел он в мечети (ибо и пыль от ног праведника может оказаться чудесна), и пытались потрогать его власяницу, и приводили немощных, чтобы он наложил на них руки; говорят, кое-кто даже поправлялся после этого. И так прошел целый год, а на исходе его багдадец подал знак жене и перемолвился с нею парой слов, когда совершал омовение, а о чем — никто не слыхал.
 
А на следующий день, когда он, как обычно, молился в мечети под уважительными взглядами прихожан, вдруг бросается к нему какая-то женщина, бьет его по лицу и кричит с багдадским выговором: «Ах, мерзавец! Ах, враг Аллаха! Сперва ты в Багдаде убил моего единственного сына — и теперь тут строишь из себя святошу?» Люди зашумели, хотели выгнать женщину, явно же она обозналась… но тут встает молчальник — и впервые в Химсе слышат его голос: «Не троньте ее — она говорит правду! Увы, попутал меня шайтан — я и впрямь согрешил несколько лет назад и убил сына этой женщины! Раскаялся тут же, да поздно… С тех пор как ни старался я замолить свой грех, а, видно, не судьба — и то, что она встретила меня, явное знамение, что не хочет Господь принять мое покаяние! Не мешайте же ей, люди добрые — пусть, если хочет, убьет меня и отомстит мне, низкому преступнику! Прощайте!» — « И убью! — заявила женщина. — Не сама, конечно — но вставай, негодяй, я отведу тебя к судье, и пусть он приговорит тебя к смерти за моего сыночка!» И поволокла его к градоправителю.
 
Тут старшие в общине заговорили так: «Весь год все у нас в городе шло хорошо — не иначе как по молитве этого покаявшегося грешника! Нельзя нам лишиться такого заступника перед Аллахом! Давайте соберем денег и предложим этой женщине выкуп за кровь ее сына!» И собрали серебро, и предложили ей, но она наотрез отказалась. И предложили ей двойную виру, но она заявила: «Не предам я память сына своего!» И так добавляли и добавляли горожане к выкупу, и даже сам градоправитель вложился, и дошли до десятикратной виры, и сказала женщина: «Покажите мне эти деньги — если при виде них я почувствую, что могу простить этого злодея, я приму их, а нет — потребую казни!» И насыпали перед нею  сто тысяч серебром, она поколебалась и молвила: «Нет, не приму!» Тогда все горожане пришли в отчаяние, и стали срывать с себя одежды и бросать перед нею, и мужчины снимали кольца, а женщины вынимали из ушей серьги, и каждый давал, что мог, а кому нечего было дать — жестоко страдал и чувствовал себя отверженным. И наконец женщина сказала: «Что ж, вы убедили меня: я принимаю выкуп, и прощаю этого человека!» Один из горожан дал ей осла, и она погрузила на него выкуп, и покинула город, и шла несколько дней, пока не остановилась в маленькой деревушке. Где и дождалась своего мужа, который ночью сбежал из мечети. И оба вернулись в Багдад.
 
Чеканка
 
 Один житель города Васита отправлялся в паломничество и оставил на хранение другу опечатанный мешок с тысячью золотых. Уехал и пропал. Год его нет, другой нет, десять лет нет… Времена неспокойные — не иначе сгинул. Друг, однако, печать ломать не решился, а распорол мешок снизу, золото вынул, положил вместо него тысячу сребреников и зашил все, как было.
 
А через пятнадцать лет нежданно-негаданно возвращается паломник. Друг возвращает его мешок, тот с благодарностью его берет, распечатывает — и видит вместо золота серебро. «Ты меня обокрал!» — «Ни-ни! Печать цела, на мешке написано “тысяча монет” — и лежит в нем твоя тысяча, а ты — клеветник!» Пошли в суд. Судья выслушал обоих, спросил: «Когда ты ушел в паломничество?» — «Пятнадцать лет назад», — хором говорят оба. Судья осматривает вещественное доказательство, одну монетку за другой, и говорит: «Странное дело! Сребреники-то эти чеканены какой десять, какой восемь, а какой и вовсе пять лет назад — вот и даты стоят…» Мошенника обязали вернуть золото, серебро конфисковал судья, а глашатай ославил коварного вора по всему Васиту, так что тот был вынужден бежать от позора неведомо куда…  
 
 
Реликвия
 
А это давняя история — еще времен государя аль-Махди. Явился к нему на прием человек со светком, развернул — а в нем стоптанная туфля. И говорит:
— О повелитель правоверных, сие есть туфля Мухаммеда, Посланника Божия, да благословит его Аллах и да приветствует! Прими ее в дар!
 
 Халиф взял туфлю, поразглядывал, поцеловал, приложил ко лбу и к сердцу, велел снести в сокровищницу, а дарителю отдарился десятью тысячами сребреников. Когда тот ушел, аль-Махди манием руки остановил слугу, который почтительно нес туфлю в сокровищницу, и сказал своим советникам:
 
 — Я не хуже вас понимаю, что Мухаммед не только никогда не носил этой туфли, но и в глаза ее не видел, и сшита она много позже его смерти. Но обвини я этого человека во лжи, он бы впредь всем рассказывал: «Я принес государю туфлю Мухаммеда, Посланника Божия, да благословит его Аллах и да приветствует, — а тот от нее отказался!» И тех, кто ему поверит, будет больше, чем тех, кто ему не поверит, потому что простому люду милее верить слабому, пусть тот и мошенник, чем сильному, пусть тот и прав. А так за эти деньги мы купили его язык и свою добрую славу. Припрячьте-ка эту туфлю подальше!
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
antonina
Beholder
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2204
Re: Аббасидские байки
« Ответить #125 В: 02/16/09 в 13:43:09 »
Цитировать » Править

Ну, надо же! Я как раз недавно читала похожую историю. Возможно, Вам она известна: там попрошайничали муж, жена и дочь по очереди, разыгрывая разные роли. Коронный их спектакль был в том, что муж якобы нашел потерянные драгоценности и принес их в мечеть, чтобы нашелся хозяин, при этом объявляя. что он бедный нищий, но ему чужого не надо. Его, естественно, осыпают милостыней. Спустя какое-то время объявляется его жена (естественно, инкогнито и переодетая), рассказывая душещипательную историю. Вот она, мол, наряжает невест перед свадьбой и по несчастливой случайности потеряла одолженные украшения. Ее просят описать утерянное, она точно перечисляет, а когда ей ко всеобщей радости возвращают потерянное объявляет, что бросает свое ремесло, а лучше будет прясть и не подадут ли ей по этому случаю. Естественно, тоже возвращается с щедрым подаянием.
А дочь они согласились выдать за кандидата в зятья только после того, как он доказал свои способности. Раньше он, кажется, купцом был, но решил, что нищенское ремесло прибыльнее.
Зарегистрирован

Нехай і на цей раз
Вони в нас не вполюють нікого
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Аббасидские байки
« Ответить #126 В: 02/16/09 в 13:53:47 »
Цитировать » Править

Мне именно эта история не попадалась, но сценарий, похоже, и впрямь ходовой. Вот бывали же и удачные супружества!  Smiley
 
Вообще жуликами арабы, кажется, любовались еще пуще, чем ворами - про них очень много баек, и все скорее доброжелательные (вон, даже тюркские наемники, обычно злые и страшные, оказались в такой истории вполне добродушными людьми...)
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
antonina
Beholder
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2204
Re: Аббасидские байки
« Ответить #127 В: 02/17/09 в 17:47:46 »
Цитировать » Править

Эта история - она называется "Купец и дочь нищего" входит в состав собрания историй Мохаммеда Ауфи (он жил в Индии, а писал на фарси). Но в примечании к ней сказано, что она "является буквальной переделкой "Макамов" Хамидеддина Омара ибн Махмуда Балхи. Кстати, есть там и вариант истории о благочестивом убийце, но сообщники-мошенники там не супруги, а два приятеля.
Зарегистрирован

Нехай і на цей раз
Вони в нас не вполюють нікого
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Аббасидские байки
« Ответить #128 В: 02/17/09 в 18:24:05 »
Цитировать » Править

Эти макамы мне не попадались (я из Балхи вообще помнил только Рабию адь-Балхи, первую персоязычную исламскую поэтессу - у нее история р-романтическая, можно будет как-нибудь о ней рассказать... - и пару богословов), но сюжет, конечно, благодарный, так что неудивительно. Спасибо за ссылку, может, доберусь до Ауфи...  Мой вариант - по ат-Танухи.
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
antonina
Beholder
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2204
Re: Аббасидские байки
« Ответить #129 В: 02/17/09 в 18:39:59 »
Цитировать » Править

Расскажите про Рабию, расскажите!
А у него, кажется, и о Бабеке есть? С моралью "вроде и умный был, но стольких мусульман убил"?
(У него - это у Балхи)
« Изменён в : 02/17/09 в 18:40:43 пользователем: antonina » Зарегистрирован

Нехай і на цей раз
Вони в нас не вполюють нікого
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Аббасидские байки
« Ответить #130 В: 02/17/09 в 18:43:56 »
Цитировать » Править

Насчет Бабека не знаю - я про то и говорю, что этого Балхи не читал, а слышал только про разных его тезок, включая, в частности, Рабию. (Эх, получится рано или поздно подборка мусульманских поучительных любовных историй... авось. Но это еще не сейчас. В следующей порции я, пока мы недалеко ушли от уголовников с одной стороны и от аль-Мутадида - с другой, наверное, про всяких соглядатаев расскажу...).
« Изменён в : 02/17/09 в 18:47:08 пользователем: Kell » Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
antonina
Beholder
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2204
Re: Аббасидские байки
« Ответить #131 В: 02/17/09 в 18:49:11 »
Цитировать » Править

Ну, ежели любовных историй, то и женских уловок тоже  Smiley
Зарегистрирован

Нехай і на цей раз
Вони в нас не вполюють нікого
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Аббасидские байки
« Ответить #132 В: 03/02/09 в 14:16:05 »
Цитировать » Править

Аббасидские соглядатаи
 
Где воры, там и соглядатаи. Но эти истории будут не столько уголовными, сколько политическими.
 
История о двух соглядатаях
 
О том, как аль-Касим ибн Убайдаллах наградил своего учителя, став везиром, речь уже шла. Но платить старые долги было не единственным его занятием: прежде всего, заняв высшую после халифа должность, аль-Касим решил пожить в свое удовольствие — и начал пить и гулять. Было ему тогда лет двадцать – один из самых молодых везиров при Аббасидах; в основном назначили его из уважения к отцу, от которого он унаследовал везират. Вот раз собрал он у себя рабынь — без других мужчин, — рассыпал по полу розы вперемешку со сребрениками и начал пирушку — а когда ему хотелось полюбоваться какой-нибудь из рабынь, он не только ее раздевал, но и сам в ее платье и покрывало кутался. Забава, по сути, вполне невинная (по сравнению с некоторыми развлечениями его современников) — но на престоле еще сидел тот самый аль-Мутадид, который даже пажам, отдыхающим во дворце от дежурства, запрещал в нарды играть и обувь снимать; так что аль-Касим пировал в сугубой тайне ото всех.  
 
Наутро зовет его к себе государь и с любезной улыбкой спрашивает при всем дворе: «Аль-Касим, что ж ты нас всех не пригласил на свою вечеринку? Или постеснялся, что мы тебя в женском платье увидим?» Везир стоит ни жив, ни мертв, а аль-Мутадид продолжает говорить по-прежнему любезные слова все более железным голосом: «Что с тобою, чего ты так перепугался? Ты ж ничего дурного в таком времяпрепровождении не видишь — так чего тебе бояться? Или все-таки видишь? Ну ладно, ступай пока с богом!»
 
Аль-Касим пришел домой мрачный, собрал друзей, рассказал им обо всем и добавил: «Понятно, что мне хотел показать государь — если он уж о таких тайных забавах моих все знает, то что уж говорить о моих неофициальных доходах, о взятках и обо всем прочем, что я скрывал даже меньше, чем эту пьянку? Но как он проведал? Не будет мне покоя, пока о том не дознаюсь!» И его друг Халид поклялся, что выяснит, кто донес халифу о забаве с розами.
 
Пошел Халид обходить дворец, расспрашивать да прислушиваться: нет, вроде никто не похож на соглядатая. На второй день обошел ведомства, управы, пробился даже в почтовое ведомство — там, конечно, доносов множество, но вроде бы про аль-Касима нет. На третий день стал искать в самом везирском доме — никого не уличил и уже собрался уходить, как глядь — какой-то парень ползет к дому на коленях, как нищий безногий или с парализованными ногами. Привратники его впускают, треплют по щеке, расспрашивают о городских новостях — тот им новости пересказал, шутками позабавил, осведомился о здоровье каждого, расспросил о том, у кого дети что натворили. Потом между делом начал спрашивать о том, кто с утра сидел у везира в приемной и кого тот принял, а кого нет. Потом подобрал брошенные ему медяки и пополз так же в дом — привратники пропустили. Халид их спрашивает: кто такой? А привратники в ответ: «да простачок убогий, бедный, глуповатый, но добрый и веселый. Тут в доме все его любят, а он нам новости рассказывает». Халид насторожился и потихоньку двинулся за калекой. А тот и на кухню заглянул за объедками — с поварами поболтал, узнал, что везир кушал и с кем застольничал; и с кравчими потолковал, и с хранителями кладовой, и с писарями, и евнухами из гарема, а через них всяких приветов и новостей гаремным женщинам передал — и со всеми весел, любезен, всех потешает. И все с ним тоже приветливы, ибо отрадно видеть, когда человек в беде, а духом не падает. И так добрался он от челядинца к челядинцу до самых дальних покоев аль-Касима, куда тот и ближних друзей не впускал. «А хозяин ваш как, да благословит его Аллах?» — спрашивает. Челядинцы в ответ: «Последние дни плохо что-то с хозяином: не ест, не пьет, не спит да горюет, а почему — не ведаем». Наконец, нищий уполз из дома — с корзинкой, до краев полной хлеба и обгрызенной халвы и с горстью монет в кармане.  
 
Халид двинулся за нищим следом по улице — до моста, через мост, до ночлежного двора. Там калека и скрылся — и слышно было, как там его другие нищие приветствуют так шумно и радостно, что внутрь Халид уже не решился заходить. Стоит у входа, думает, что тут к чему — глядь, а парень этот выходит из ночлежки. На обеих ногах, бодрым шагом, в шелковом кафтане и огромном тюрбане, да еще и с длинной белоснежной бородою. Халид сообразил, что и ему бы не грех переодеться, кликнул своего слугу, обменялся с ним платьем и поспешил за поддельным калекой. А тот подошел неспешно к дворцу Тахиридов, но заходить не стал — только подозвал евнуха и передал ему маленькую сложенную бумажку. И ушел — дальше Халид за ним уже не следил.
 
Вернулся Халид к везиру и говорит: «Аль-Касим, дошло до меня, что принял ты сегодня утром таких-то просителей, а отшил таких-то, а к столу тебе подавали то-то и то-то, только у тебя охоты к еде не было, а такая-то твоя наложница опасается, что ты к ней последние дни не заходишь, потому что предпочел ей сякую-то…» Везир смотрит на него дикими глазами и спрашивает: «Откуда ты узнал все это?» — «Оттуда же, откуда весть о розовой пирушке дошла до государя», — говорит Халид и рассказывает все от и до. Аль-Касим дал ему крепких ребят, они устроили засаду в том самом дальнем кабинете, до которого добрался «калека» и в следующее посещение схватили его. Везир его допросил — тот сперва отпирался, а потом признался, что и впрямь он халифский соглядатай, Ибрахим-хашимит, приставленный к везиру, а жалованья ему идет — тридцать золотых в месяц; все же, что ему набросали как нищему, он раздает в ночлежке настоящим попрошайкам, так что те его сроду бы не выдали.
 
Эта история сохранилась в разных изводах, и кончается она в них по-разному. В одном везир велит халифского соглядатая удавить и тихо закопать. А в другом сажает под замок, а через несколько дней государь вызывает аль-Касима и говорит: «У тебя, сдается мне, гостит мой верный человек Ибрахим. Я его ценю. Давай меняться: ты его отпустишь по-хорошему, а я к тебе другого соглядатая не приставлю. А если он куда-то совсем исчезнет, то я знаю, с кого спрашивать за его кровь». Аль-Касим поклонился, соглядатая выпустил, да еще пожаловал деньгами да кафтаном — и больше сведения о нем халифу и впрямь не поступали. По крайней мере, аль-Мутадид ни разу не дал везиру повода в том усомниться.
 
Говядина и курятина
 
Египетский эмир Ахмад ибн Тулун, отколовшийся в пору смуты от халифата и правивший Египтом и Сирией, основатель династии Тулунидов, слыл человеком и умным, и добродушным (про то, как ему слуга кафтан замарал, я уже рассказывал). Вот сидит он в саду в беседке, обедает с друзьями и сподвижниками, а в сторонке сидит оборванный нищий. Ахмад взял со стола кусок курицы, кусок говядины, кусок халвы, завернул каждый в лепешку и велел дать нищему. Тот начал кланяться и благодарить, но ибн Тулун отмахнулся и продолжал застолье и беседу. Внезапно он кликнул стражу, велел схватить нищего, глянул ему в лицо и спросил: «Ну как, соглядатай, сам отчитаешься, какие тебе наказы дал аль-Мутадид, или пороть тебя?» Нищий малость поотпирался, но сознался. Окружающие стали дивиться, а Ахмад пояснил: «Он не только не стал есть первый же кусок, а осмотрел все, но и потом халву съел, курятину съел, а говядиной побрезговал. И после этого не ушел, а остался сидеть. Я и понял, что он не голодный и не нищий, и, скорее всего, из Ирака, где баранину и курицу любят, а говядину и за мясо не считают; а там уж нетрудно было догадаться, кто его прислал…»  
 
Надо сказать, что халиф за этот случай с ибн Тулуном расплатился. Приходит Ахмаду с нарочным небольшая посылка из Багдада; он ее разворачивает — а в ней женская туфля его, ахмадовой, самой-самой тайной любовницы (проживающей, разумеется, тут же, в Египте) и записка: «И ты думаешь, твоя жизнь не в моих руках?»
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Аль-Муктафи, или Благие намерения
« Ответить #133 В: 03/16/09 в 09:59:34 »
Цитировать » Править

Итак, десятый век начался, а аль-Мутадид умер. Насчет своего наследования он распорядился четко – преемником стал его старший сын Али, по тронному имени аль-Муктафи. Молодой халиф, хворый, золотушный, но целеустремленный, отца обожал, но имел и свою голову на плечах; он поставил себе достаточно четкую задачу: все хорошее из отцовского правления сохранить, со всем скверным покончить. «Всем плохим» он считал аль-Мутадидову жестокость и лютость (в конце концов, это его мать чуть не лишилась носа за противоречие супругу…). «Приказал он разрушить темницы, которые построил аль-Мутадид для мучения людей, и выпустить тех, кто был заключен там. Приказал он вернуть дома, которые забрал аль-Мутадид для устроения в них темниц, владельцам их и раздал им деньги. Склонились к нему сердца подданных, и умножилось число молившихся за него». «Всем хорошим» аль-Муктафи считал борьбу с еретиками-исмаилитами разных толков, с засильем тюрков-воевод, с расточительством и с неправым судом.
 
Насчет борьбы с расточительством испытанное средство было наготове — сокращение расходов двора. Он назначил подавать к государеву столу не больше десяти блюд в день (считая все трапезы), козленка по пятницам и три чаши халвы сверх прочего. Халву он особенно любил, но если она оставалась недоеденной — приказывал не разбазаривать остатки, а подавать их на следующий день. То же и с хлебом: нетронутые вчерашние лепешки подавать сегодня снова, а разломленные – крошить на тюрю. И хотя под конец царствования он, как и многие предшественники, задался целью построить себе чудо-дворец, но достроить его (и даже толком начать строительство) не успел и казну после себя через шесть с половиной лет правления оставил полную — даже чуть полнее, чем принял. Это восприняли как чудо — но при жизни аль-Муктафи так же корили за скупость, как и его отца.
 
Последние сроки приходят
 
С исмаилитами дело обстояло сложнее. Это были крайние шииты, не ладившие со своими умеренными собратьями так же, как и с суннитами. По их учению, Мухаммед был не просто человеком и посланником Аллаха, но воплощением Бога в человеке, и эта божественная благодать могла передаваться «по завещанию»: Мухаммеду наследовал Али, Али передал ее своим преемникам-имамам… А шестой имам, в середине восьмого века, сперва назначил своим преемником своего старшего сына Исмаила, а когда тот стал вести себя неподобающим образом, пить и гулять — отстранил и назначил на его место младшего сына Мусу. Сторонники Исмаила, однако, полагали, что никакие поступки потомков избранного рода Али греховными быть не могут, а завещанную благодать отнять нельзя, тем более — у старшего сына в пользу младшего. К тому же шииты-имамиты, принявшие Мусу, с аббасидскими властями ссориться не стремились и тихонько ждали, пока явится в роду Али мессия-Махди и наведет порядок — а сторонникам Исмаила было невтерпеж. И хотя Исмаил умер раньше отца и ни о каком преемничестве, казалось бы, речи быть уже не может, но исмаилиты утверждали, что это обман, умер другой человек, а Исмаил скрылся и тайно продолжает руководить всеми праведниками как истинный имам — и т.д. и т.п.  
 
У Исмаила остался сын Мухаммед, и когда он умер, уже среди исмаилитов грянул раскол. Одни признали его смерть и заявили, что имамат наследуют потомки Мухаммеда (живущие в тайне в надежных местах и передающие указания через вернейших из верных); это был так называемый фатимидский толк. Другие заявили, что Мухаммед ибн Исмаил — седьмой и последний имам, и он вовсе не умер и до Страшного Суда не умрет, а будет руководить общиной лично — опять же из тайного укрытия через верных сподвижников. В честь этого «укрытия» их толк и стал называться «карматы».
 
Богословское учение исмаилитов в целом и карматов в частности было сложным и красивым: с явным смыслом Корана и тайным смыслом, с нумерологией и тайнописью, с адом невежества и раем Высшего Знания, с познанием Истинного Бытия (которое и есть Бог) по Вышнему Зову постепенно, по мере прохождения степеней посвящения… И почти весь гностический и неопифагорейский арсенал с Мировой Душою, Мировым Разумом (да не одним, а семью Мировыми Разумами!). Отражение Мирового Разума в нашем мире – это пророк, «разумный», «говорящий». Таких было шесть: Адам, Ной, Авраам, Моисей, Иисус и Мухаммед. И при каждом из них имелось свое отражение Мировой Души, сподвижник-толкователь, который, однако, именуется «молчащим»: при Моисее – Аарон, при Иисусе – Петр, при Мухаммеде – Али. А седьмой и последний совместит в себе и «говорящего» и «молчащего», он и будет мессией-Махди, «имамом воскресения из мертвых», и имя ему – тоже Мухаммед; карматы утверждали, что им и стал Мухаммед ибн Исмаил.
 
Аббасиды исмаилитов не жаловали и преследовали (особенно им не нравилось положение «праведному всякое деяние праведно, и любое деяние нечестивца нечестиво», подозрительно напоминавшее учение зинджей), исмаилитам стало невмочь ждать явления Махди, и вот около 890 года крестьянин из под города Куфы Хамдан Кармат возгласил: Мухаммед ибн Измаил вот-вот явится, грянет конец света и воскресение из мертвых, и по такому поводу все старые законы и правила отменяются, а новые, справедливые, для  наших последних времен, он будет вещать сам. Что все вокруг очень похоже на последние времена и преддверие конца света, многие (особенно тут, на юге Ирака, где только что зинджи отбушевали) были согласны; что власти неправедны, чиновники лихоимствуют, а тюрки грабят — сомнений тоже ни у кого не было, невзирая на все старания аль-Мутадида. У карматов становилось все больше приверженцев, и в Ираке, и в Иране, и в Аравии с Йеменом, и в Египте с Сирией. Справедливость в их общинах была налицо: все праведные равны (хотя руководят наиболее близкие к сокрытому имаму), все имущество поровну, а имущество добывается грабежом неправедных. В Бахрейне даже государство карматское сложилось на этой основе — правда, еще все-таки потребовались рабы, но они были тоже из неправедных. Сунниты, шииты, исмаилиты иных толков — это все, конечно, неправедные.  
 
Халифу все это очень не нравилось. Он послал войска под Куфу — карматы их разбили. Карматский воевода Зикравайх в Сирии подошел к «западной столице» — Дамаску; Муктафи выступил против него со всеми силами, разгромил и из Сирии карматов выкинул; под ударами халифа с одной стороны и исмаилитов - с другой рухнула недолгая династия Тулунидов в Египте. Но на юге Ирака карматы держались прочно, в Аравии грабили мекканских паломников, в Египте сцепились с исмаилитами-фатимидами, упрямо прибирающими к рукам северную Африку. Аль-Муктафи метался и сражался, но всюду поспеть не мог (а была еще и Византия…). Править державой становилось все более сложно, тюркам халиф не доверял по-прежнему, до гражданских дел руки доходили все реже.
 
Халифат или вазират?
 
Что касается правосудия и избавления от воевод, тут все сложилось даже хуже. При вступлении аль-Муктафи на престол «пожаловал он аль-Касима ибн Убайдаллаха и не пожаловал никого из военачальников». Аль-Касим был его другом с детства и ровесником – ему тоже еще и тридцати не было; аль-Мутадид, как мы видели, к молодому везиру подсылал соглядатаев, аль-Муктафи доверился ему полностью. Везир еще помнил, как неустойчиво было его положение в прошлое правление, стал искать способ закрепить за собою власть — и нашел его: он решил стать избавителем государя от заговоров. Если же заговоров нет — значит, их нужно выдумать.  
 
С первым же заговором ему повезло: целью был выбран Бадр, соратник аль-Мутадида по многим походам, человек сильный, влиятельный и нынешним халифом сильно нелюбимый. Бадр прослышал, что везир против него восстанавливает и халифа, и других военачальников; резни в столице он не хотел, снялся со своим войском и двинулся от Багдада к городу Васиту, чтобы стать там станом. Это уже выглядело вполне как мятеж; халиф тоже вышел с верными его войсками навстречу (Масуди простодушно описывает это: «вывез аль-Касим аль-Муктафи на реку Заййал и встал там лагерем»). Но Бадр не нападал, и халиф не нападал; могли и помириться. Везир вызвал сановника и послал его к Бадру послом с обещанием от лица аль-Муктафи прощения, пожалований и всяких благ; сановник возразил: «Не стану я передавать от государя послание, которого я от него не слышал». Аль-Касим оставил его в покое, нашел более послушного сановника и отправил его; Бадр доверился, двинулся в халифскую ставку, был по дороге перехвачен людьми везира и убит. Аль-Касим преподнес халифу голову бунтовщика, халиф его поблагодарил за услугу — а по стране разошлись слухи и песни о том, как коварный везир зарубил доблестного воина во время молитвы. Аль-Муктафи слушал, морщился и старался делать вид, что не слышит.
 
Еще пару заговоров, уже полностью вымышленных, аль-Касим уничтожил столь же успешно — корабль с задержанными подозреваемыми нечаянно потерпел крушение на Тигре, команда спаслась, а арестованные в оковах не выплыли. Знаменитого, но брюзгливого и полукрамольного поэта ибн ар-Руми аль-Касим даже не стал казнить — отравил пирожком. Постепенно везир вошел во вкус; он решил попробовать зубы на государевой семье. Был у халифа дядя, знаменитый поэт Абдаллах ибн аль-Мутазз, человек дерзкий, но аль-Мутадидом любимый; аль-Касим обеспечил ему опалу (впрочем, этот ибн аль-Мутазз заслуживает отдельного рассказа, о нем в другой раз). Был и другой дядя — Абд аль-Вахид ибн аль-Муваффак. Этот политикой не интересовался напрочь, и вообще мало чем интересовался, кроме веселых гулянок, любимых собак, бойцовых петухов да козлов и красивых юношей. На беду, кое-кто из этих юношей оказался из ближних телохранителей халифа; аль-Касим не замедлил обвинить Абд аль-Вахида в заговоре и подготовке покушения. Халиф послал к дяде соглядатаев, те послушали, какие разговоры ведутся в его доме, и подтвердили аль-Муктафи полнейшую невинность родича. И все же везир Абд аль-Вахида велел втайне схватить и заточить; никто не посмел пожаловаться государю. В общем, «был везир аль-Касим ибн Убайдаллах велик ужасом, силен отвагой, проливающим кровь в изобилии. Великий и малый были в ужасе и страхе перед ним. Никто из них не знал с ним покоя».  
 
Продолжалось все это недолго: аль-Касим внезапно заболел и умер едва тридцати лет. Халиф оплакал его, захотел отвлечься, попросил позвать своего веселого дядю Абд аль-Вахида — ему отвечают: «Да разве ты не знаешь, государь, что его уже несколько месяцев как замучил в узилище аль-Касим?» Аль-Муктафи взъярился так, что кое-кто из придворных вспомнил его отца, велел выволочь бывшего лучшего друга и советника из могилы и высечь труп плетьми — но, впрочем, вовремя остановился, приказ отменил и погрузился в мрачность. А потом назначил нового везира и доверял ему до самой своей смерти столь же полно, сколь раньше доверял аль-Касиму. Этот везир, правда, не лютовал и вел себя достаточно прилично; баек про него почти нет. Зато у него имелся умница-брат Али ибн аль-Фурат, и о нем еще пойдет речь...  
 
В целом, именно в это время произошел важный переворот. И до того везир был главным чиновником в державе — но не более; халиф мог доверять везиру, но никогда не передавал ему по-настоящему всей полноты власти — даже Яхья Бармакид таковой не обладал. Аль-Касим первый прибрал к рукам, по сути, всю власть — а со своими соперниками из воевод поступал так, как мы видели на примере Бадра. И начиная с аль-Касима на полсотни лет стало не очень понятно, кто в державе главнее — халиф или везир? Убайдаллах оставил должность сыну, вскоре начали процветать везирские династии, и даже еще не занимающим должности сыновьям действующих везиров официально назначалось жалование примерно равное министерскому. Надежнее положение везира, однако, не стало — просто низвергали их теперь не гневные халифы, а такие же конкуренты из высших сановников…
« Изменён в : 03/30/09 в 19:24:09 пользователем: Kell » Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Халиф на день
« Ответить #134 В: 03/30/09 в 18:31:23 »
Цитировать » Править

«Смерть — это стрела, выпущенная в тебя, а жизнь — это то время, что она до тебя летит», — писал Абдаллах ибн аль-Мутазз.
 
Он был сыном злополучного государя аль-Мутазза и внуком Кабихи, двоюродным братом и примерным ровесником аль-Мутадида. Видов на престол у него не было — он рос в глубине багдадского дворца без особой свободы передвижения и учился. В основном — писать стихи. Необходимости зарабатывать поэзией у него не было, обязательных панегириков – главного тогдашнего жанра — он мог благополучно избегать и писать так, как нравится, и о том, о чем хочет. Название главного его трактата по поэтике традиционно переводится как «Книга о новом (стиле)», а еще точнее было бы называть этот трактат «Об оригинальности». Потому что Ибн аль-Мутазз оригинальность любил и пестовал во всем.
 
Например, в образах; это ему во многом принадлежит заслуга создания и укрепления «арабского барокко»:
«Утро настало или вот-вот настанет — Плеяды на небе белеют, как босая ступня из-под траурного подола…»
«За молодым месяцем темнеет полный круг луны — как лицо старого негра, окаймленное седой бородою…»
«Рассвет раскрыл свои розовые губы посреди ночи…»
«Едва уста сорвали розу со щеки, под нею уж краснеет новая — от смущенья…»
И так далее. Утренних образов особенно много — потому что Абдаллах любил застольные стихи, а пить, увы, было модно на рассвете — «когда саму стужу пробирает дрожь от ветра, слюна леденеет на зубах, слуга ругается, а впереди целый день с его хлопотами и заботами». Иногда он выражался и позаковыристее: «пишу милому ответ на обратной стороне его любовного письма — так что даже мои строки вступают в содомскую связь с его строками…»
 
Новые и необычные жанры он тоже жаловал. У арабов, как ни странно, не было еще толком эпических поэм. Ибн аль-Мутазз восполнил этот пробел, написав длинное героическое сочинение о подвигах аль-Мутадида — не столько о внешних войнах, сколько об усмирении и обуздании тюркской гвардии. Халифу очень понравилось, и Ибн аль-Мутаззу стали сходит с рук и куда менее лестные для властей сочинения — например, о том, какими пытками выбиваются из населения налоги или как лихоимствуют шиитские ростовщики…
 
Еще охотнее он писал стихи о каких-нибудь собственных увлечениях — не столько красавицами, сколько занятиями. Одним из первых он сложил панегирик игре в шахматы — которые «помогают переносить горе, успокаивают страждущего влюбленного, отвлекают пьяницу от вина, просвещают воина в ратном деле, приходят к нам на помощь, когда в своем одиночестве мы более всего нуждаемся в добрых друзьях» (он и сам неплохо играл). А стихи, в которых он воспевает борзых собак, считаются у кинологов первым описанием этой породы, соответствующим научным требованиям.
 
Общался Ибн аль-Мутазз больше всего с придворными чиновниками, и царевич о них и они о царевиче были прескверного мнения. Когда аль-Мутадид умер, везир аль-Касим поспешил восстановить нового государя против двоюродного дяди. Это было несложно — никаких личных заслуг перед племянником у Ибн аль-Мутазза не было, к поэзии аль-Муктафи был достаточно равнодушен, о личной дружбе речь не шла — поэт был почти вдвое старше двадцатидвухлетнего халифа. Абдаллах угодил в опалу, был отправлен в «ближнюю ссылку», чуть ли не впервые получил возможность посмотреть на Ирак — и описал увиденное самым нелицеприятным образом (в советских учебниках иногда приводили цитаты из него как пример того, что даже царевичи признавали порою все зверство феодально-бюрократической эксплуатации народа). Потом он все-таки вернулся в столицу — хлопотами суннитской партии и видного сановника Али ибн Исы. Шиитов Ибн аль-Мутазз крепко недолюбливал и этого не скрывал.
 
Когда аль-Муктафи умер, не успев назначить наследника,  Али ибн Иса и выдвинул было немолодого уже поэта в государи. Дети самого покойного халифа были еще младенцами, а его брату Джафару (тому самому, что когда-то кормил сверстников виноградом, ко гневу аль-Мутадида) только-только сравнялось тринадцать. Али ибн аль-Фурат, казначей и правая рука тогдашнего везира аль-Аббаса, встал на совете высших сановников и сказал: «Господа, вот перед вами невинное дитя, которое в государственных делах не разбирается — и вот взрослый умник, который разбирается и в государственных, и в ваших личных делах не хуже вас самих. Кого мы предпочтем видеть своим государем?» Вопрос был риторическим — огромное большинство высказалось за юного Джафара, который и занял престол под тронным именем аль-Муктадир и под опекой аль-Аббаса и Ибн аль-Фурата. Мать нового государя, деятельная гречанка, тоже в стороне не осталась.
 
Ибн аль-Мутазз пожал плечами и продолжал писать стихи; но Али ибн Иса не дремал. Он создал заговор, в который вошли в основном средние дворцовые чиновники и стражники, в основном рьяные сунниты (Ибн аль-Фурат покровительствовал шиитам); сам Али ибн Иса, сделав свое дело, предусмотрительно отошел в сторону. Через четыре месяца после воцарения аль-Муктадира грянул переворот; аль-Аббаса убили, молодой халиф едва сумел скрыться, а Абдаллаха ибн Аль-Мутазза провозгласили государем. Он провел на престоле ровно один день — 17 декабря 908 года; на следующий день часть его приверженцев переметнулась к Ибн аль-Фурату, уже готовому поднять столичный гарнизон. Аль-Муктадир вновь занял свое место (на этот раз – почти на четверть века), Ибн аль-Мутазз был схвачен и через несколько дней казнен — его стрела летела сорок семь лет.  
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Страниц: 1 ... 7 8 9 10 11  12 Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать

« Предыдущая тема | Следующая тема »

Удел Могултая
YaBB © 2000-2001,
Xnull. All Rights Reserved.