Сайт Архив WWW-Dosk
Удел МогултаяДобро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите:
Вход || Регистрация.
12/16/19 в 07:45:12

Главная » Новое » Помощь » Поиск » Участники » Вход
Удел Могултая « Аббасидские байки »


   Удел Могултая
   Вавилонская Башня
   Поучительные рассказы и назидательные истории
   Аббасидские байки
« Предыдущая тема | Следующая тема »
Страниц: 1 ... 9 10 11 12  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать
   Автор  Тема: Аббасидские байки  (Прочитано 29175 раз)
Guest is IGNORING messages from: .
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Аббасидские байки
« Ответить #150 В: 05/21/09 в 04:07:57 »
Цитировать » Править

«Отцу живой контраст»
Итак, мятеж в пользу Ибн аль-Мутазза не удался, и Джафар аль-Муктадир вернулся на престол. Как и положено в случае несовершеннолетних государей, историки указывают, что больше всего он был рад, что не придется возвращаться к школьным занятиям. Ему было тринадцать лет, и на престоле он провел почти четверть века – много дольше, чем отец и брат вместе взятые. Ни на того, ни на другого Джафар разительно не походил – даже внешне. Аль-Мутадид был высоким и смуглым, а младший сын его пошел в свою балканскую мать Шагаб — невысокий, коренастый, белокожий, сероглазый («глаза маленькие, но с большими зрачками») и рыжеволосый, а потом и рыжебородый. Эту пышную бороду он любил и холил и очень гордился тем, что цвет у нее – природный. Аль-Мутадид был жёсток и нередко жесток, но справедлив — аль-Муктадир слыл мягким и добрым человеком, но во всем прислушивался к советам матери, которую чаще называли за глаза не Шагаб, а «Залум» - «несправедливая». Аль-Мутадид, как мы видели, гуляк и пьяниц не жаловал — аль-Муктадир пил крепко и даже монету отчеканил со своим портретом: сидит он на престоле, а в руках – кубок с вином*. Отец и брат стремились править страною — Джафар управлением не интересовался и предпочитал царствовать. И царствовать с блеском, доходящим до нелепости: в отличие от предшественников, его попрекали не скупостью, а мотовством. А нужно очень постараться, чтобы тогдашние арабы поставили кому-то мотовство в укор.
 
*Он вообще любил чеканить на монетах свои изображения — при всех исламских на то запретах. На другой монете он щегольски сидит верхом на красивом коне, в одной руке поводья, в другой — меч… Когда халиф погиб в бою, — а такого не случалось давным-давно, — эту монету некоторые стали толковать как пророчество.
 
Именно по этому признаку их особенно любили сравнивать. Говорят, в свое время аль-Мутадид вызвал казначея и спросил: «Сколько у нас в казне драгоценных благовоний?» — «Тридцать кувшинов, и все кувшины — китайской работы». — «А какие из этих благовоний лучшие?» — «Умащения, составленные при государе аль-Васике». — «Подай сюда!» Несколько рабов на носилках вносят огромный многоведерный кувшин; его открыли — поверхность поседела от налета, а запах — замечательный и очень сильный. Халиф провел пальцем по краю горлышка, вытер палец о бороду и сказал: «Закупорьте поплотнее и унесите — этого достаточно». Проходит десять лет, на престоле — аль-Муктафи, и тоже интересуется лучшими благовониями. Открыли кувшин аль-Васика, государь восхитился, взял оттуда четверть фунта, отложил в шкатулку для личного пользования, а остальное велел унести в сокровищницу. Прошло еще несколько лет, на престоле — молодой аль-Муктадир, пирует с рабынями и тоже расспрашивает казначея о благовонях. «Тридцать кувшинов…» - «Неси все!» Приволакивают кувшины, все откупоривают, государь зачерпывает из каждого где по фунту, где по полфунта и умащает всех присутствующих. Доходит до кувшина аль-Васика и приходит в полный восторг; ему рассказывают все вышеизложенное, приносят и шкатулку брата — глядь, а там почти вся мазь цела. «Скряги были отец мой и брат!» — восклицает молодой государь и начинает фунтами раздавать мазь рабыням и придворным. Рядом стоит пожилой уже Сафи аль-Хурами, ближний слуга покойного аль-Мутадида, и рыдает. «О чем ты плачешь? — спрашивает халиф. — Или это от слишком сильных ароматов у тебя слезы текут?» — «Нет, повелитель правоверных, — отвечает тот, — я вспомнил, как много лет назад мы с твоим батюшкой шли по дворцу и увидели, как ты раздаешь виноград своим сверстникам-невольникам…» — и пересказывает ту историю, которую мы уже знаем, и выводы аль-Мутадида. Молодой государь помрачнел, покраснел, запыхтел, и велел убрать кувшин: «На сегодня довольно!» Впрочем, аль-васиковой мази все равно хватило только на два первых года нового правления… Тем более что госпожа Шагаб любила сама смешивать мази и изобретать новые благовония и на свои опыты извела чуть ли не все хранившиеся в сокровищнице мази, мускус и амбру.
 
Однажды задумал аль-Муктадир устроить весеннюю пирушку в дворцовом саду, среди нарциссов. Присматривает место — а садовник и говорит: «Надо бы погодить и сперва почву хорошенько унавозить, чтоб цветы пышнее разрослись…» Джафар смотрит на него возмущенно: «Сыпать навоз в то, что я буду нюхать?» — «Да, государь, это необходимо, чтобы защитить цветы и чтоб они лучше росли». — «Мы, — рек аль-Муктадир, — защитим их безо всякого навоза». И он велел приготовить столько мускуса, сколько, по словам садовника, требовалось навоза, и удобрить им нарциссы. Пропировал в саду сутки, после пира, как всегда, позволил слугам и челяди забрать себе остатки. Все бросились собирать мускус — цветы выдергивают, корни обтирают чистым полотном… И все равно на этом месте в саду еще несколько лет ничего не росло.
 
Вообще благовония в его истории появляются часто. Однажды везир доложил ему: по статье бюджета «на кухонные расходы» ежемесячно отпускается по три сотни золотых — а халифу этого мускуса кладут совсем немного, в его любимое печенье. Аль-Муктадир засмеялся: «Ну так все ясно — повара и кухонные мужики тратят эти деньги на собственные нужды. Постыдно было бы заставлять их менять эту привычку и возвращать их к временам скудости, как при отце и брате!»
 
Соседи и посольства
Таким же добродушным предстает аль-Муктадир и из переписки своей с православным святым Николаем Мистиком, цареградским патриархом и одно время — регентом при юном Константине Багрянородном (при том, что письма халифа не сохранились — только послания патриарха). На третьем году правления аль-Муктадира халифский флотоводец грек Дамиан крепко разорил Кипр и многих увез в рабство — кажется, без государева приказа, в качестве собственного начинания. Патриарх направил шестнадцатилетнему аль-Муктадиру жалобу, посольство возглавлял другой будущий святой, епископ Димитриан — и рассказал о разорении так трогательно, что халиф распорядился пленных освободить, а убытки возместить. Сам Дамиан к тому времени уже погиб вместе со своей эскадрой.
 
Через несколько лет Николай и аль-Муктадир договорились о крупном обмене пленниками (мусульман освобождено было под три с половиной тысячи, христиан — примерно столько же) и перемирии на границе.

(Эта картинка к греческой хронике, конечно, уже на добрых две сотни лет моложе описываемых событий; но у халифа борода-таки рыжая!)
Третий обмен письмами состоялся по особо примечательному поводу. В Константинополе для тамошних мусульман уже почти две сотни лет стояла мечеть. Аль-Муктадиру донесли, что кесарь повелел эту мечеть разрушить, а столичных мусульман обращать в христианство; халиф искренне возмутился и велел разрушить все церкви в пределах своей державы, а местных христиан прижать. Николай поспешил уверить аль-Муктадира, что цареградская мечеть цела, хоть и обветшала — но кесарь и его чиновники не препятствуют местным мусульманам ни здание чинить, ни обряды отправлять. Одними заверениями тут было не отделаться, и послание патриарха должны были подтвердить не только послы, но и изрядное количество отпущенных на свободу арабских пленников, побывавших в Константинополе и видевших мечеть своими глазами. Халиф сменил гнев на милость и отменил свои распоряжения. Переписка была любезной и вразумительной: характерно, что в подкрепление своих доводов Николай цитирует не только христианское Писание, но и Коран, причем вполне точно и к месту. Охотно ссылается он и на то, что его предшественник Фотий и аль-Мутадид тоже хорошо ладили, да так, что у Фотия-де не было лучшего друга, чем покойный мусульманский государь, «хотя между ними и стояло различие веры».
 
А еще это именно аль-Муктадир принял булгарского посла Ибн Башту — булгарский царь просил прислать мусульманских проповедников и зодчих для строительства мечети и крепости. Халиф в ответ отправил к булгарам в 921 году то посольство, с которым ехал Ахмед ибн Фадлан, составивший увлекательный отчет, в частности — о нравах хазар, огузов, булгар и славян с их погребальным обрядом. Правда, до чего это посольство договорилось — толком неясно; во всяком случае, в дальнейшем булгарские мусульмане все равно следовали обряду и обычаю не принятому в Багдаде, а скорее саманидскому...  
 
Вообще, подписывать послания иноземным государям, принимать и отправлять послов со всем положенным блеском аль-Муктадиру нравилось явно больше, чем заниматься хозяйством и внутренними делами державы. Именно при нем в прикаспийском Дейлеме поднялись тамошние разбойные горцы. Дейлемитский воевода Мардавидж ибн Зияр захватил северный Иран. Чуть позднее, уже после гибели аль-Муктадира, воевода Абу Шаджа Бувайх и его три сына — Бувайхиды (или, как часто пишут, Буиды) Али, Хасан и Ахмад — покорили Иран западный и южный. Мардавидж собирался даже идти на Багдад, но в его войске перегрызлись иранцы с тюрками и убили ибн Зияра; Буиды не преминули перехватить у Зияридов важнейшие персидские города и в свою очередь начали готовить поход на Багдад. Но этого аль-Муктадир уже не застал. А внутренние дела в державе он охотно передоверил матери и везирам, которых за четверть века его правления сменилось полтора десятка (некоторые низлагались и вновь занимали эту должность по многу раз). О некоторых из этих везиров и об их соперниках-воеводах речь пойдет дальше…  
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Пять везиров
« Ответить #151 В: 05/31/09 в 14:39:21 »
Цитировать » Править

После гибели злополучного аль-Аббаса место везира освободилось, и за него стали с переменным успехом грызться разные столичные клики. Вождем шиитов был уже не раз упоминавшийся Али ибн аль-Фурат. Он был сказочно богат и жил на такую широкую ногу, что сам халиф ему завидовал. Через полвека багдадские чиновники и придворные с тоскою вспоминали его времена: двухчасовые пиры с советниками, стол для всех подчиненных (ежедневно на этот стол шло 90 овец, 30 ягнят, по две сотни кур, куропаток и голубей; пять пекарей и кондитеров непрерывно заняты круглые сутки; в передней приемной — охлаждаемый бассейн с питьевой водой для любого посетителя, а посетителям-чиновникам изящно и одинаково одетые кравчие подносят шербеты…). В том же зале его палат, где находился упомянутый бассейн, лежали для просителей и жалобщиков груды свитков дарового папируса; «писчебумажную» щедрость этот везир вообще особенно любил — в день вступления в должность ибн аль-Фурат всех, кто ни зайдет поздравить, одаривал пачкой бумаги и десятифунтовой восковой свечою; свечой снабжался и любой посетитель, покидавший его дом после захода (или до восхода) солнца. Он выплачивал разным лицам пять тысяч ежемесячных пенсий (от пяти золотых до сотни), поэтам при своем дворе положил постоянное жалование (сверх гонораров), на которое уходило двадцать тысяч сребреников в год.  
 
Али любил блистать не только щедростью, но и великодушием. Став везиром, он, не читая, сжег все доносы на своих врагов: «Теперь я везир, и прежних врагов у меня нет, а новые скоро сами заведутся». Широко ходила и такая история. Один безработный чиновник подделал рекомендательное письмо за подписью везира ибн аль-Фурата: «Податель сего оказал мне неоценимую услугу, я ему глубоко признателен, вознагради этого дельного человека по заслугам и дай ему достойный пост» — и явился с ним к Абу Зунбуру, египетскому начальнику налогового ведомства. Тот оставил этого чиновника при себе, назначив ему содержание, а письмо отослал обратно в Багдад везиру, приложив записку: «Я сомневаюсь, что ты стал бы расточать мне столько лести и незаслуженных благословений, да еще в таком скверном стиле и вкусе; проверь — действительно ли твое письмо принес мне такой-то?» Ибн аль-Фурат на пиру показал поддельное письмо сотрапезникам и спросил: «Ну и что мне делать с тем, кто это написал?» Один сказал: «Руку отсечь за подделку везирской подписи!», другой: «Хватит с него отсечения большого пальца!», третий: «Выпороть и заточить в темницу!», четвертый, самый мягкий: «Разъяснить Абу Зунбуру, в чем дело, и пусть выгонит его на все четыре стороны — крушение надежд будет достаточной карой этому мошеннику!» Везир покачал головой с укоризной: «Ай-ай-ай! Подумайте сами: человек предпринял нелегкое путешествие до самого Египта, дабы обрести богатство моим именем! Доступа ко мне он, наверное, не имел, так что избавил меня от труда собственноручно писать письмо, которое дало бы ему средства к существованию. И вот — добрейший из вас, считает достойным воздаянием за его труды разочарование? Нет — тот, кто надеется на добро от везира, даже находясь за сотни верст от везира, не должен подвергаться позору!» Он перевернул письмо и написал на обороте: «Это мое письмо, Абу Зунбур, и я не понимаю, почему ты так недоверчив. Разве ты знаешь поименно всех, когда-либо оказавших мне услуги? Этот превосходный человек — один из них; одари его и дай ему лучшую должность из тех, для которых найдешь его годным». И послал письмо в Египет. А когда через несколько лет поддельщик, поднаторев на службе у Абу Зунбура, явился в Багдад благодарить Ибн аль-Фурата (который за это время успел лишиться поста везира и вновь его обрести), Али сделал его своим секретарем.
 
Али ибн аль-Фурат был отменным чиновником и умел набирать к себе на службу столь же дельных людей: «Если у тебя дело к везиру, но ты можешь решить его с везирским секретарем, то так и сделай». Он трижды занимал везирскую должность и трижды с треском свергался с нее своими врагами. Казнокрадствовал он с таким же размахом, как делал всё; о нем говорили: «Сделав десять шагов, он успевает украсть семьсот тысяч золотых!» А сам Али говорил: «Правитель державы и фокусник – одно и то же: если хорошо и уверенно показывать фокусы, они становятся политикой». Он утверждал: «Лучше, чтобы государственные дела шли с ошибками, чем чтобы они безошибочно стояли на месте». Последняя его ошибка стала роковой: соперники оказались расторопнее и добились казни и Али, и его сына. Ибн аль-Фурат в последний раз показал свой нрав: когда ему предложили откупиться от обвинений, он ответил: «Я откуплюсь, а вы придумаете мне новые грехи — нет уж, ни гроша вы на этом не заработаете!» После казни его десятимиллионное (в золоте!) состояние отошло в казну — при описи имущества в кладовых Али ибн аль-Фурата обнаружились мешки с деньгами и печатями личной халифской казны.  
 
Свалил Ибн аль-Фурата тюрок аль-Хакани, ярый суннит и гонитель шиитов и иноверцев. Низенький, неряшливый, живой и общительный, на любую просьбу он бил себя в грудь и восклицал: «Да с радостью!» И хотя все знали, что это не значит, что проситель хоть что-то получит, везира прозвали «Бей-в-грудь». Он был везиром всего два года, но на эти годы приходится почти столько же назначений на чиновничьи должности, сколько за двадцать лет правлении других везиров аль-Муктадира — поскольку все посты аль-Хакани продавал и перепродавал с резвостью небывалой. Столичных градоначальников за одиннадцать месяцев сменилось одиннадцать же человек; в провинции дело обстояло еще более лихо: кое-где за неполный месяц сменялось пять-семь наместников, даже не успевавших доехать до места службы.
 
Самым сильным из соперников Ибн аль-Фурата был Али ибн Иса, умеренный суннит. Он тоже происходил из старой чиновничьей семьи и тоже неоднократно занимал везирский пост, но на этом сходство и кончалось. Этот Али был набожным постником, благотворителем и трудоголиком, работавшим круглые сутки; когда он уже не мог сидеть прямо, он устраивался спиною к занавесу, и из-за занавеса его подпирали невидимыми другим присутствующим подушками. Все дивились его аккуратности в быту: на работе он сидел обутым, в то время как все чиновники скидывали туфли и не парились! По сравнению с аль-Хакани он, при всем своем благочестии,  был очень мягок и к раскольникам, и к иноверцам, стараясь не обострять с ними отношений. Прославился он мелочностью и экономностью в совершенно неподходящее для этого царствование; Ибн аль-Фурат смеялся: «Али ибн Иса урезает корм гусям на придворных прудах, а налоги разворовываются, еще не дойдя до его рук!» И действительно, в его вазират сирийские и египетские казнокрады разгулялись как никогда. Приходилось сокращать жалованье служилым людям, даже воинам, и вводить новые налоги — все это не умножало любви к везиру, и без того сварливому и нелюбезному с нижестоящими. При очередном падении Али ибн Исы с удовольствием пересказывалось, как трусливо или лживо он себя вел: халиф спросил: «И сколько у тебя денег?», Али заявил: «Три тысячи золотых» , но когда его приперли, взялся откупиться за сумму в сто раз большую. «А сколько стоит твое имение?» — спросил аль-Муктадир. _ «Двадцать тысяч». — «А мои ревизоры говорят, что пятьдесят!» - покачал головою халиф, и вид у ибн Исы стал такой, «как будто государь дал ему проглотить камень». Перед ибн аль-Фуратом свергнутый в очередной раз Али ибн Иса всячески заискивал и даже пополз на коленях целовать руку его десятилетнему сыну; «Брось, — сказал Ибн аль-Фурат, — себе же вредишь своим унижением: у тебя же от обиды печень на глазах раздувается — вот-вот станет больше верблюжьей!» Однако при всех карьерных превратностях голову Али ибн Иса сохранить сумел и прожил долго: его работоспособность производила на халифа слишком сильное впечатление, чтобы казнить такого чиновника.  
 
Однажды Али ибн Иса, потеряв место, оказался подчиненным нового везира, восьмидесятилетнего Хамида ибн аль-Аббаса. Тот выслужился из мелких податных чиновников и на более высоком уровне ни в чем не разбирался. Халиф усомнился: «А захочет ли Али ибн Иса быть подчиненным, побывав везиром?» Хамид захихикал в ответ: «Хороший чиновник — что хороший портной: на заказ может сшить халат хоть  за десять сребреников, хоть за тысячу золотых!» Он оказался прав: Али ибн Иса ворчал, но делал за начальника всю его работу, так что Хамида прозвали «Везир-с-нянькой».  
Зато блистать новый везир любил не меньше, чем ибн аль-Фурат: обеды по две сотни золотых в день, почти две тысячи свитских, четыре сотни конных охранников, на ладье гребцами — одни дорогие белые евнухи. Однажды он ругался с черным евнухом Муфлихом, человеком государыни-матери, и между делом заявил: «У меня большое искушение: купить сотню черных евнухов, назвать их всех Муфлихами и раздарить моим же гребцам!» Щедрость он тоже проявлял с размахом: когда приходила пора обеда, к столу (иногда — к сорока столам) сзывались все, кто оказывался в это время в везирской палате, вплоть до рабов, сопровождавших просителей. Гуляя, Хамид увидел бедняка, плачущего на пожарище, — и приказал на этом же месте выстроить тому к вечеру новый дом, «иначе мое сердце будет страдать и ужин не пойдет мне впрок!»  
 
В другой раз некая женщина пожаловалась Хамиду на бедность. Он сел и написал записку казначею: «Выдать подательнице сего двести золотых!» Казначей не поверил, явился к везиру и спросил, не ошибся ли тот. «Да,  это от рассеянности,— досадливо махнул рукой Хамид, — я хотел написать “двести сребреников”, но раз уж написал “золотых”, то так тому и быть!» Однако через несколько дней к везиру пришел муж этой же женщины и сказал: «Мы были бедны, но потом моя супруга обратилась к вам, получила пожалованье в двести золотых, а теперь возомнила о себе, говорит, что я ей не ровня, и грозится со мной развестись! Что мне с ней делать?» Хамид засмеялся и сказал: «Ну, возьми и ты двести золотых — теперь ты ничуть не хуже ее!» На все это, конечно, требовалось много денег; старый сборщик налогов знал, что самый лучший способ наживы — это спекуляция зерном в голодный год, и развернулся в этой области вовсю. Что стоила халифату почти половины Ирана: персы там восстали и отделились…
 
Пятый из аль-Муктадировых везиров, Ибн Мукла, вышел из низов — в шестнадцать лет его взяли в писаря, потом ему оказал покровительство Ибн аль-Фурат и быстро довел до высших должностей; Ибн Мукла тоже успел побывать везиром трижды — при трех халифах по разу. Убеждений у него не было никаких, а гибкость — изумительная; он бывал и истовым шиитом, и ярым гонителем раскольников, и кем угодно по мере надобности. Верил он только в две вещи: в красивый почерк и в астрологию. Почерк, выработанный им, стал классикой каллиграфии на века; вместе со звездочетами он лично рассчитывал, где должен быть заложен его новый дворец. Дворец этот славился садом и зверинцем; Ибн Мукла увлекался гибридизацией, гонялся за слухами о том, что, мол, вот это яйцо снесла курица, которую потоптал селезень (яйцо обошлось ему в сотню золотых; никто из него так и не вылупился), пытался скрестить оленей с верблюдами… Кончил Ибн Мукла скверно: он зарвался, стравливая друг с другом царедворцев, и сын аль-Муктадира велел отрубить ему правую руку. Переучиваться на владение левой рукой знаменитый каллиграф не стал — писал, привязывая писчую тростинку к обрубку. И продолжал злословить и клеветать, так что еще через три года лишился и языка… Умер он под арестом — арабы охотно описывали, как этот некогда грозный и всемогущий временщик во дворе вытягивает ведро из колодца одной рукой, придерживая веревку зубами, и никто не хочет ему помочь…  
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
passer-by
Завсегдатай
****


Идут по земле пилигримы...

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 194
Re: Аббасидские байки
« Ответить #152 В: 06/19/09 в 08:36:35 »
Цитировать » Править

Требую продолжения банкета!!  Smiley
Зарегистрирован
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Аббасидские байки
« Ответить #153 В: 06/21/09 в 15:13:38 »
Цитировать » Править

Мунис: Друг Могучего
 
Мунис – значит «друг»; так звали тюрка-евнуха, едва не перевернувшего Халифат. Есть много рассказов о его гаремной карьере, но, судя по всему, на самом деле он происходил из «боевых холопов» аль-Мутадида. Воин из него получился хороший: это он в разгар мятежа в Сирии разбил захвативших ее карматов и изгнал Убайдаллаха в Африку. Старший сын аль-Мутадида его уважал и сделал воеводой на византийском рубеже, но и в столице Мунис умел появляться вовремя.
Это он возглавил отряд, разбивший в дворцовой схватке сторонников ибн аль-Мутазза и арестовал его.
 
Вскоре Мунис получил титул «эмира эмиров», а с ним и высшую военную должность главнокомандующего. Высшая гражданская должность принадлежала везиру, но везиры при аль-Муктадире сменялись очень часто и бурно. Мунису, однако, следовало найти себе среди них союзника – и таким союзником стал Али ибн Иса (и, соответственно, врагом Али ибн аль-Фурата, к падению которого Мунис приложил руку). Два из трех раз Али занимал место везира при деятельной поддержке Муниса. Поддержка эта дорогого стоила — страх перед войсками, ставящими и смещающими халифов, немного ослаб, но еще хорошо помнился. А войска Муниса уважали: он был боевым воеводой, храбро сражался и с греками, и с армянами, и с карматами, и, главное, с Фатимидами: когда аль-Махди со своими берберами вторгся в Египет и занял Фаюм и Александрию, одолеть его смог только Мунис, за что и получил прозвание аль-Музаффар — Победоносец. Тронное имя  самого аль-Муктадира значит «Могучий», но халиф был скорее добродушен, чем силен — и ему очень нравилось иметь рядом с собой человека сильного и, как он считал, надежного. У Муниса было и еще одно преимущество, традиционное для евнухов: отсутствие жадной родни и честолюбивых детей, грезящих о наследовании его поста.
 
Когда Али ибн Иса отступил на вторые роли, а делами стал заправлять Ибн Мукла, положение несколько изменилось. Ибн Иса интриговал по мере надобности — Ибн Мукла во многом просто из любви к искусству; он стравил очередных придворных любимцев халифа с багдадским начальником стражи ан-Назуком, и ан-Назук обратился за помощью к эмиру эмиров. Мунис в начале  929 года прибыл в Багдад, ознакомился с тем, как обстоят дела, убедился, что платить жалованье войскам нечем и столичный гарнизон вот-вот взбунтуется, и решил взять дело в свои руки. Он явился к халифу и имел с ним продолжительный разговор наедине — «по хозяйственным вопросам»; в итоге тот послушно отрекся от престола в пользу самого младшего из сыновей аль-Мутадида — своего единокровного брата Мухаммеда. Новый халиф получил тронное имя аль-Кахир. Но толку из этого не получилось: войска все же взбунтовались, багдадцы сцепились с тюрками, смута грозила раскатиться по всему Ираку, ан-Назук беспомощно метался из стороны в сторону и путался в интригах, государыня Шагаб обрушила на пасынка всю ярость своих интриг, а новый халиф был не в состоянии разобраться во всей этой все более кровавой каше и спорил с Мунисом. Эмир эмиров подумал и вернул на престол прежнего государя.  
 
Аль-Муктадир брата помиловал, а на Муниса и Ибн Муклу обиделся не на шутку. Ибн Муклу он сместил (чехарда на везирском месте с этого дня пошла с небывалой скоростью — за два года их сменилось четверо, причем чередовались ставленники государыни-матери и любимой аль-Муктадировой наложницы Димны), а главнокомандующим объявил тюрка Булейха, подчинив ему Муниса. Такой решительности евнух от халифа совершенно не ожидал и безропотно покинул Багдад. Тем более что смута и резня в столице то затихала, то разгоралась заново — никаких конфискаций имущества у недолговечных везиров не хватало на платежи войску. Надо сказать, что аль-Муктадир делал что мог и даже, к изумлению всех, сократил расходы на двор. Но заткнуть все дыры не удавалось: не получившие жалования завидовали получившим, конница дралась с пехотой, горожане — с теми и другими, да еще и друг с другом (арабы – с персами, персы — с неграми). Багдад то и дело вспыхивал, на границе дейлемиты отгрызали все новые куски от халифата, доходы отставали от расходов на добрый миллион золотых...  
 
Однако Мунис недолго приходил в себя на окраинах державы (да к тому времени уже не так далеки стали и окраины..) Через полгода, с именем аль-Кахира на устах и с большим войском за плечами, Победоносец стоял под Багдадом. Халиф удивил всех, сев на коня и возглавив свое войско; начался бой, аль-Муктадир в окружении знатоков Корана и астрологов в центре своих войск сверял знамения и гороскопы. Главный астролог медлил, халиф нетерпеливо торопил его: «Ну, так что говорят звезды?» Звездочет наконец ответил: «Звезды сулят тебе поражение, государь». — «Тогда, видимо, стоит отступить», — неуверенно произнес халиф — но тут налетели всадники и зарубили его вместе с богословами и звездочетами. Тело осталось лежать на поле боя — похоронили его местные мужики.
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Аббасидские байки
« Ответить #154 В: 07/09/09 в 06:15:55 »
Цитировать » Править

Недолговечный копьеносец
 
Говорят, убийство аль-Муктадира произошло против воли Муниса, который предпочитал иметь двух государей — одного на троне, другого про запас. Но Мухаммеда аль-Кахира это не устраивало, и гибель брата он встретил с облегчением: еще со времен прошлого своего недолгого царствования он боялся его мести. К этому времени Мухаммед был уже вполне взрослым человеком, рыжебородым, большеглазым и красивым; правда, оратором он был скверным из-за косноязычия.  
 
Масуди писал об аль-Кахире: «Нрав его почти не поддается описанию из-за своей переменчивости и разносторонности». Впрочем, далее он этот нрав описывает, и весьма нелицеприятно. Смелый в бою, он не блистал ни щедростью, ни милосердием — напротив, был склонен к припадкам ярости. Даже по дворцу он ходил с копьем в руке и лично разил им неугодных, а телохранители их добивали, за что государя и прозвали Копьеносцем. Он крепко пил, но при этом устроил большие гонения на пьянство и разврат среди собственных подданных: винные лавки громились воинами, в Багдаде арестовали всех блудниц, певцов и певиц; часть их выслали из столицы, часть — продали в рабство. Понятно, что такие благочестивые меры мало кого из багдадцев порадовали.
 
Все это не мешало халифу до поры очень успешно избавляться от своих бывших благодетелей в худших традициях аль-Мутазза. Ибн Мукла при нем вновь на несколько месяцев занял везирскую должность, но скоро был смещен и бежал; два следующих везира были столь же недолговечны. Делопроизводство было передано двум чиновникам-шиитам, но и их вскоре обвинили в попытке религиозного переворота и введения шиизма как государственной веры; дело кончилось казнью. Но самым опасным для аль-Кахира оставался, конечно, Мунис. Немолодой уже воевода полагал, что сможет управлять очередным халифом — а халиф этого здраво опасался и предпочел нанести удар первым. Мунис был неожиданно схвачен, обвинен в цареубийстве (это он-де приказал своим наемникам зарубить аль-Муктадира) и очень быстро казнен — затягивать суд было опасно. Имущество казненных и отрешенных от должности отходило в казну — и вновь, как когда-то при Али ибн Исе, сокращались расходы на чиновников, придворных, потомков чиновников, потомков придворных, отменялись привилегии поставщикам двора, речь зашла даже о сокращении войска… Росли и налоги. Казна постепенно наполнялась.
 
Но продержался на престоле аль-Кахир всего пару лет: составился заговор, халифа схватили прямо во дворце и потребовали отречения. «Нипочем!» — прорычал Мухаммед. Убить его не решился никто: участь Муниса была слишком памятна; предпочли последовать примеру западных соседей, испытанному византийскому приему. Аль-Кахир был ослеплен — первым среди мусульманских властителей; с таким увечьем вернуться на престол уже не было надежды. Слепца содержали под бдительным надзором еще семнадцать лет, до самой смерти; он жил то на старом подворье Тахиридов, то в домике, который аль-Мутадид когда-то подарил его матери. Иногда бывший халиф появлялся на улице — в холщевом халате, в деревянных башмаках, с замотанным платком изуродованным лицом; вся его ярость иссякла (отчасти заменившись язвительностью, как мы убедимся в дальнейшем). Новый государь запретил даже упоминать его имя.
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
С открытыми глазами
« Ответить #155 В: 07/17/09 в 03:17:07 »
Цитировать » Править

Ученый шахматист
 
После падения аль-Кахира было вполне естественно возвести на престол кого-нибудь из сыновей его предшественника, благо их у аль-Муктадира хватало. Старшим был очередной Мухаммед, по тронному имени – ар-Ради, серьезный молодой человек двадцати пяти лет, маленький, смуглый, худой, курносый; недоброжелатели сравнивали его с обезьянкой. С детства он слыл большим книгочеем — бабушку Шагаб это беспокоило, потому что «от книг портится здоровье и повреждается ум». Однажды сидит подросток Мухаммед над своими книгами; вдруг входят бабкины  евнухи, расстилают большой белый платок, сваливают в него все книги и уносят. Через два часа принесли обратно: книги прошли высочайшую цензуру. «Ну вот, — проворчал царевич, — и можете передать той особе, которая вас прислала: теперь ты видела, что все это книги по богословию, истории и грамматике, умные и полезные — не чета морским байкам про путешествия Синдбада и сказкам про кошек да мышек, которые ты сама изволишь читать…» Все это происходит на глазах у Мухаммедова друга, шахматиста ас-Сули; беспокоясь, как бы чего не вышло, он тихонько выходит вслед за евнухами и говорит: «Пожалуйста, не передавайте госпоже слов царевича!» — «Да он так учено да учтиво выражается, что мы и не уразумели его слов!» — улыбнулся в ответ главный евнух.
 
Но одной полезной вещи Шагаб внука научила: натренировала спать с открытыми глазами. Говорят, когда аль-Кахир приказал прикончить царевича во сне, это несколько раз спасло ему жизнь: нарушить приказ страшного халифа и зарезать бодрствующего убийцы не осмелились.
 
Шахматы и искусных шахматистов вроде ас-Сули он вообще ценил и любил: говорили, что лучший путь для того, чтобы попасть в фавор к халифу ар-Ради — это показать ему, как хорошо ты играешь в шахматы. Так что свое положение ас-Сули приходилось неустанно защищать от других притязателей — но в конце концов халиф признал, что игрока лучше ему все-таки не попадалось. Говорят, гуляя в саду, ар-Ради показал придворным цветущую розу и спросил: «Что, по-вашему, прекраснее этого цветка?» Те стали изощряться в сравнениях, но халиф покачал головою и сказал: «По-моему, лучше — только ас-Сули за шахматной доской!»
 
В частности, ар-Ради интересовался всякими необычными разновидностями шахмат — на прямоугольной доске четыре на шестнадцать клеток (на ней у каждого игрока все фигуры стояли в два ряда и пешки тоже, а игра, соответственно, тянулась еще дольше, чем игра в обычный шатрандж); или на доске десять на десять, где у каждого игрока по краям стояли еще две слабые фигуры, ходившие так же, как король; и вовсе диковинные игры на круглой доске – одна ромейская, а другая — звездочетская, разбитая по знакам зодиака и с разноцветными фигурами, соответствующими звездам и светилам… При самом ар-Ради изобрели «медицинские», или «органические» шахматы, где каждая фигура из дюжины соответствовала какой-нибудь части тела, а вместо короля было Сердце. В шахматы играли не молча, а со стихотворными прибаутками — вроде нынешних афоризмов преферансистов, только разнообразнее и длиннее; наблюдатели за игрой вроде ар-Ради ценили мастерство в этой области не меньше, чем собственно шахматное искусство.
 
Ар-Ради любил и серьезные стихи и сам их писал — от него осталась целая книжка; кажется, он пытался подражать Ибн аль-Мутаззу, но не очень получалось; зато ар-Ради был поэтом дотошным и последовательным и писал сразу целые стихотворные циклы — например, «О свойствах металлов»…. Его наставник, аль-Аруди, пристрастил Мухаммеда к ученым беседам на самые разные темы. Обсуждали, например, редкости природы. «Живет в Табаристане птица Кайкам, как закричит — слетаются к ней прочие птицы и наперебой стараются накормить, а под конец съедает Кайкам одну из этих птах. И так всю весну, а к лету пропадает у нее ее волшебный голос, и все птицы на нее набрасываются, бьют и изгоняют вон. И стоит Кайкам всегда на одной ноге, ибо боится, что коли ступит он на землю обеими ногами, то земля под ним провалится.» — «А другое чудо, — добавляет собеседник, — летучий червь о многих зеленых крылах, весом со сребреник или три, ночью он светится, а днем летает и глотает пыль, и всю жизнь страшится, что земля на свете иссякнет и он с голоду умрет.» — «А всех их удивительнее, — мрачно добавил аль-Аруди, — тварь, называемая человеком, особенно та ее порода, что нанимается в войско, чтобы за золото голову сложить». Наряду с учеными речами шли и беседы не столько ученые, сколько забавные — например, о том, как любознательный ромейский кесарь попросил древнего халифа Муавию прислать ему штаны самого толстого человека в халифате, и как такой человек нашелся, но штанов своих государю отдать не пожелал, и никто не смог его принудить, ибо рост этого великана был подстать толщине, и когда обходил он Каабу, то казалась она ему малой палаткой… А иногда и совсем не ученые, зато неприличные и веселые (например, про человека, который год прогостил у родича, но ни разу не сходил за это время в отхожее место, ибо неприлично было спросить, где таковое находится, — и чем это кончилось…) — но такие ар-Ради соглашался слушать только когда ему становилось совсем грустно. А аль-Аруди он сделал наставником собственных детей.
 
Померанцевый сад
 
Причин для грусти у халифа хватало. Он помнил, что его отца любили за щедрость, доходящую до расточительности, и сам был щедр: перестраивал город (сам приходил на стройку и наблюдал за тем, как споро идет работа, сидя на связке канатов), разбивал сады, богато одарял не только друзей, но и случайных знакомых. Но денег не хватало: перед свержением аль-Кахир успел припрятать свою казну, и ни под какими пытками не выдавал, где она зарыта.  Но все спрятать было нельзя: вот был у аль-Кахира прекрасный померанцевый сад с редкими цветами и заморскими певчими птицами, где халиф отдыхал и пил; и этот сад отошел к ар-Ради. Ар-Ради не был пьяницей (его отец чеканил себя на монетах со стаканом в руке — ар-Ради велел изобразить себя на монете играющим на лютне), но садик этот очень полюбил и часто проводил в нем время. И вот он сменил к своему предшественнику гнев на милость, стал с ним ласков, зазывал в гости и сажал за свой стол — в том числе и в этом саду. «Клянусь, что больше не причиню тебе никакого вреда, только прошу, — говорил он, — стань моим помощником и советником — и помоги мне восполнить нехватку в казне, чтобы опять не грянул бунт». — «Который раз повторяю, — огрызнулся слепец, — нет у меня никакого золота — разве что то, что зарыл я в померанцевом саду». — «Спасибо! — воскликнул ар-Ради. — А где ты его там зарыл?» — «Как я что-то там покажу, если мне глаза выкололи? — рявкнул аль-Кахир. — Под каким-то деревом…» Халиф выкорчевал все деревья, перерыл весь сад, распугал всех птиц — и не нашел ни монетки. «Ну и как? — ехидно спросил его аль-Кахир. — Красив ли теперь тот сад, что ты у меня украл?» Ар-Ради расстроился и сказал: «Уберите этого человека с глаз моих, а то он меня укусит; но что я обещал, то обещал — от смерти, увечья и пыток его будет охранять мое слово». И аль-Кахир пережил своего преемника на десять лет.
 
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
passer-by
Завсегдатай
****


Идут по земле пилигримы...

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 194
Re: Аббасидские байки
« Ответить #156 В: 07/17/09 в 10:08:47 »
Цитировать » Править

Как всегда, очень интересно!!!
А, кстати о шахматах. Сыграла "Крылатую" и проиграла вдрызг, оказалось, что очень трудно избавиться от стереотипов.
 Smiley
Зарегистрирован
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
С открытыми глазами - окончание
« Ответить #157 В: 07/20/09 в 18:13:51 »
Цитировать » Править

Иноверцы и еретики
 
Деньги были нужны не только на роскошь и щедрые дары — шла бесконечная война с Византией, и расходы были велики. Ар-Ради сумел, однако, на время замириться с кесарем и обменялся пленными — с каждой стороны свободу получило около шести тысяч человек, а выкупать за деньги никого не потребовалось. Хуже обстояло дело с карматами, грабившими, убивавшими и захватывавшими в рабство по всей Аравии паломников так, что мусульмане не решались отправляться в хадж. Халиф обратился к своему новому «эмиру эмиров», хазарину Мухаммеду ибн Раику из Васита, но тот твердо сказал: «Государь, с карматами нам не справиться». — «Тогда будем с ними договариваться», — заявил повелитель правоверных — и впрямь отправил к ненавистным еретикам, слову которых никто не верил, посольство. И это посольство сумело договориться с карматами о том, какую дань должны платить им паломники, чтобы проделать свой путь невозбранно. Плата была немалой — пять золотых за каждого верблюда в караване, семь золотых за каждый верблюжий вьюк, — но халиф вложился в это дело сам, паломничества возобновились. И, ко всеобщему удивлению, до самой смерти ар-Ради карматы договор соблюдали. А Мухаммед ибн Раик потерял свою должность, и командующим стал другой воевода, Беджкем из тюрков, успевший отличиться в Хузистане — он крайне удачно вошел в столицу с большим отрядом в час опалы ибн Раика.  
 
С гражданскими сподвижниками дело обстояло не лучше, чем с военными: Ибн Мукла был человеком дельным, но, на взгляд ар-Ради, опасно ловким и слишком любил стравливать прочих царедворцев между собой. Именно тогда этот везир трех государей лишился рук и языка. А самое начало правления ар-Ради ознаменовалось крупным делом о ереси — его успел провернуть еще Ибн Мукла. Еретиком был аш-Шалмагани, родом из бедной иракской деревни, ставший таким модным проповедником, что попал в столицу, приблизился ко двору милостью везира Ибн аль-Фурата  и имел такое влияние, что в свое время спас от пыток и едва не спас от казни сына низвергнутого Ибн аль-Фурата. Учение его было диковинным: он учил, что Бог вселяется в каждую вещь и каждую тварь, и чем больше в ком-то силы, тем больше в нем Бога. И для каждой вещи сотворил Аллах ее противоположность: так, противоположностью Адама был Иблис, Авраама — Нимврод, Аарона — Фараон, Давида — Голиаф, и Бог пребывал в них в равной мере. И ничто не ближе к какой-либо вещи, чем ее противоположность — к высшей истине можно прийти только через высшую ложь и к высшей добродетели — через высший грех. Соответственно, учение это дозволяло грех (и, как настаивали обвинители, особенно блуд) и отвергало молитву и пост. Из пророков аш-Шалмагани признавал Адама, Иисуса и Али, а Моисея и Мухаммеда объявлял обманщиками; учению Мухаммеда Аллах отвел три с половиной века, и этот срок приходит к концу, и вот-вот явится новый пророк — то ли воскресший Али, то ли сам аш-Шалмагани… После падения аль-Кахира, который слушал все это с большим любопытством, Ибн Мукла распорядился схватить лжепророка с двумя ближайшими учениками и послал к ар-Ради за разрешением на казнь. Халиф ознакомился с делом (аш-Шалмагани ему доводилось слышать и раньше) и распорядился: «Покаявшихся помиловать, упорствующих казнить». Аш-Шалмагани упорствовал, ученики отреклись; Ибн Мукла приказал им: «Избейте своего самозваного бога». Первый ученик ударил аш-Шалмагани, второй замахнулся, зарыдал и начал целовать наставника в голову и в бороду, причитая: «О мой Господь!» Его пригвоздили к позорному столбу вместе с учителем, бичевали и сожгли обоих; ар-Ради, однако, не счел это добрым знаком для начала своего царствования.
 
Одежда для того света
 
Преемник Ибн Муклы был менее деятелен, но и менее толков. Беджкем же прочно ухватился за власть, сперва военную, а затем и гражданскую — скоро он прибрал к рукам и везирскую должность. Дабы не повторять ошибок своего предшественника, новый эмир с войском расположился не в столице, а в одном из соседних городов, оставив халифу только личную охрану. Ирак еще оставался за государевым — точнее, уже Беджкемовым — войском; все прочие земли или отпали, или местные князья присылали от случая к случаю скудную дань. Как раз тогда дейлемитский вождь Мардавидж ибн Зияр погиб в самом начале своего захлебнувшегося похода на Багдад, Иран оказался в руках Буидов, и Али ибн Бувайх заключил с ар-Ради договор: халиф признает его власть над всем Востоком, а Али в ответ платит ему миллион сребреников дани в год. Кажется, один раз даже правда заплатил.
 
Заходит как-то аль-Аруди к своему бывшему ученику и застает его в большой мрачности, сидящим со сжатыми кулаками. «Что стряслось?» — спрашивает наставник; халиф разжимает руки и протягивает ему две монеты, золотую и серебряную, двойного и тройного веса каждая. На обеих — изображение витязя в полном вооружении и надпись: «Се Беджкем, великий эмир, повелитель людей; иное же имя его — Мощь». А на обороте Беджкем восседал на чем-то подозрительно похожем на тронную циновку… «Разве ты не видишь, чего он хочет и что уже почти имеет? — спросил ар-Ради. — И что самое скверное: в стране его любят. И простонародье — потому что он позволяет своим воинам грабить меньше, чем при ибн Раике грабили; и даже грамотеи и ученые — потому что он одаряет их щедрее, чем я, перехватывая дань, которую посылают в казну удельные правители. А ведь сам Беджкем не то что неграмотен — он и говорит-то по-арабски с ошибками, почему и славится своим внушительным немногословием!» — «Что я могу ответить? — пожал плечами аль-Аруди. — И с древними царями персидскими бывало, что до срока их подданные становились сильнее их — цари же эти были мудры и ждали своего часа, ибо удача переменчива. Не горюй, государь, ибо кто горюет — тот уже сдался». — «Да, это было бы признаком слабости, — вздохнул ар-Ради. — Придется пировать».  
 
Поесть он вообще-то любил не меньше своего батюшки, но еда не шла ему впрок, и он оставался болезненно худым. После одного из таких пиров ар-Ради и умер, процарствовав семь лет — еще молодым, чуть за тридцать. Когда пришла пора для похорон, оказалось, что он все заранее приготовил для своего погребения — и усыпальницу, и благовония, и сундук с красивыми саванами. На сундуке было написано: «Одежда для того света». Говорят, похоронщикам с большим трудом удалось закрыть мертвецу глаза.
 
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Аль-Муттаки Злополучный
« Ответить #158 В: 08/24/09 в 08:57:11 »
Цитировать » Править

«Жертва цепи несчастных случайностей»
 
Беджкем после смерти Ар-Ради посадил на престол его брата Ибрахима, под тронным именем аль-Муттаки. Кажется, тот с детства был едва ли не самым невезучим из халифов. Говорят, в ночь накануне его обрезания рухнула дворцовая баня — и погребла под собою нескольких придворных невольниц, прихорашивавшихся к предстоящему торжеству. Когда на праздник юноша плыл на лодке по Тигру, а столпившаяся на мосту толпа приветствовала его криками, мост рухнул, и множество народа утонуло. Все его ближние слуги умирали один за другим, так что добровольцев уже не находилось. Даже наложница у него была только одна — но тут, кажется, не потому, что другие не выживали, а оттого, что Ибрахим ее любил и ему ее было совершенно достаточно; но современники поражались и этому.
 
Новому халифу было около двадцати пяти лет. Он пошел внешне в аль-Муктадира и прочих «светлых Аббасидов»: белолицый, голубоглазый, рыжеватый, коренастый, курносый, со сросшимися бровями и серьезным видом. Вид этот не обманывал: аль-Муттаки был человеком скромным и печальным, постником и трезвенником. Современников поражало, что он отказался от положенных знатному человеку так называемых «сотрапезников», обязательных привилегированных гостей, обеспечивавших светскую беседу: «Коран мой лучший собеседник, и этого достаточно», — говаривал он. Впрочем, совсем уж нелюдимом или ханжой аль-Муттаки не был. Он не собирал вокруг себя поэтов и не писал стихов, но, рассказывают, уж если чьи-то услышанные строки ему казались удачными, он приводил их кстати и некстати с таким упорством, что даже сами поэты начинали стесняться. Из мирских радостей халиф питал пристрастие к хорошим лошадям и верховой езде — кажется, это была единственный предмет для светской беседы, которым его можно было действительно увлечь.
 
Удача его не прибавилась и после вступления на престол. Его могущественный покровитель Беджкем («имя же его — Мощь») нелепо погиб вскоре в стычке с курдскими разбойниками. Надежного везира не нашлось — за неполных четыре года правления на этом посту сменилось пять человек. Современник вспоминал: «Иду я по Багдаду и вижу: собралась толпа, а посреди ее показывают ученую обезьяну. Хозяин ее спрашивает: “Хочешь быть сукноторговцем?” Зверек кивает: да, мол. “А хочешь стать торговцем благовониями?” Та опять закивала — и так перечислялись одно занятие за другим. Наконец он спросил ее: “А хотела бы ты стать везиром?” Обезьянка испуганно замотала головой и под общий хохот пустилась наутек.» Парой десятилетий раньше такое преставление было бы немыслимо.
Но время великих везиров уже прошло — настала пора воевод-эмиров, ожесточенно деливших власть. Место Беджкема занял было полководец из наемников-дейлемитов, но ненадолго:  его свалил Мухаммед ибн Раик, о котором многие уже стали забывать. Положение было скверное: халифат сжимался на глазах.  
 
На западе шла бесконечная война с Византией, и шла очень несчастливо.  За Сирию соперничали войска кесаря, карматы (овладевшие всей Аравией) и Египет. В Египте в это время власть удерживал Мухаммед ибн Тугдж, тюрок из Средней Азии, посланный туда ар-Ради и воевавший с Фатимидами. Он не враждовал с Багдадом, но старался обходиться без него: его прозвище Ихшид значило «князь», «независимый правитель». Иран почти целиком находился в руках троих Буидов-дейлемитов. И даже собственно иракские владения халифа стремительно сжимались: на юге власть принадлежала семье аль-Бариди, на севере — мосульским князьям Хамданидам. О тех и других стоит рассказать подробнее.
 
«Почтари» и «державники»
 
«Барид» значит «почта», и прозвание трех братьев аль-Бариди можно переводить и как «почтари» или «сыновья почтового чиновника». Но арабу тех времен было отлично известно, что почтовое ведомство — это еще и главная государственная надзорно-осведомительская служба. Что имелось у басрийского «почтового управителя» аль-Бариди-старшего на везира Ибн Муклу — неизвестно, но везир в свое время выхлопотал этому чиновнику должность наместника Хузистана. Ибн Мукле это, как мы знаем, в конце концов не помогло; а вот трое сыновей этого наместника не только удержали отцовскую провинцию, но и взяли на откуп соседнюю Басру — главный морской порт, еще остававшийся у халифата. А овладевши этим богатейшим городом, не только отказали в покорности властям, но и решили открыто отпасть от державы. «Стали сторонники аль-Бариди причинять бедствия в Басре. Не давали они кораблям подниматься вверх по реке, и разрослось войско их, умножились люди их. И стало у них два войска — войско на воде в шазаватах, таййарах, сумариййатах и забзабах, — и это виды судов, в которых сражались малые и старые, — и великое войско на суше. Назначали они мужей, раздавали дары, и присоединились к ним слуги и гулямы халифа.» Мятежники захватили Васит, крупный город как раз на полпути от Басры к Багдаду; тюркский воевода Тузун выступил им навстречу — и потерпел сокрушительное поражение. Сыновья Аль-Бариди заняли столицу, ограбили казну и отошли обратно на юг; вот тут-то халиф, у которого к тому времени «не было ни приказа, ни запрета», и позвал на выручку ибн Раика, угрюмо сидевшего в своем сирийском изгнании (куда и Тузун к нему бежал). Хазарянин вернулся, выгнал из столицы дейлемитских наемников (успевших после ухода южан разграбить Багдад подчистую), принял титул «эмира эмиров». Порядок восстановился — но очень ненадолго. Тузун, пришедший вместе с ибн Раиком, рассчитывал сам стать главнокомандующим, а когда этот пост достался не ему, обиделся и взбунтовался, перейдя на сторону сыновей аль-Бариди. Те собрали новое войско, поднаняли разбежавшихся дейлемитов и вновь двинулись на север — на этот раз рассчитывая уже прочно закрепиться в Багдаде. Ибн Раик сражался с ними, но силы были слишком неравны — он был разбит и бежал из столицы вместе с халифом. Южане в очередной раз ограбили Багдад; в Ираке был неурожай, но наемникам надо было платить, и аль-Бариди поднимали и поднимали подати. Багдадцы не выдержали и взбунтовались, их сторону принял и Тузун, честолюбивые притязания которого вновь оказались не удовлетворены. Но «почтари» не зря набирали в свое войско дейлемитов, которые ненавидели и тюрок, и багдадцев (в общем-то, основания у них были: когда ибн Раик и Тузун в последний раз захватывали власть, горожане с удовольствием помогали им резать дейлемитов): бунт был подавлен, Тузун бежал. И вот все трое беглецов — халиф и два воеводы — оказались на севере, в Мосуле, у тамошних Хамданидов.
 
Этот род, происходивший от одного из самых славных и воинственных аравийских племен, осел в северном Ираке еще в первый век ислама. За четверть тысячелетия семья заручилась и достаточной верностью местных жителей (особенно когда оказалось, что знатная семья охотно ограждает своих арабских подданных от тюркских безобразий), и покровительством столичных властей. Им, однако, не всегда везло. Родоначальник интересующей нас ветви, Хамдан, поддержал хариджитский мятеж вокруг Мосула и попытался захватить несколько крепостей поближе к столице. Но аль-Мутадид хариджитов разгромил, а Хамдана захватил в плен. Мосулец, однако, был человеком предусмотрительным: начиная мятеж, он озаботился тем, чтобы на стороне халифа сражался его сын аль-Хусайн; тот заступился за отца, и Хамдана помиловали. Сыновья Хамдана (их было пятеро) начали преуспевать: один, Абу-ль Хайдж Абдаллах, был утвержден как наместник родного Мосула, другой, аль-Хусайн, блистал в египетском походе и в войнах с карматами. Однако аль-Хусайн имел неосторожность поддержать Ибн аль-Мутазза, «однодневного халифа»; брат-наместник обратился против него, захватил в плен — и добился очередного помилования. Это вообще было любимым приемом разветвленного семейства Хамданидов: при любом мятеже кто-то из родичей должен быть среди бунтовщиков, а кто-то — на стороне властей, и победитель защищает побежденного.
 
Позднее мосульцы во главе с братьями еще раз попытались упрочить свою независимость, но власть уже прочно держал в руках Мунис. Он разбил мятежников, доставил их в оковах в Багдад — и аль-Хусайна все же казнили; Абу-ль Хайдж, однако, скоро опять сидел наместником в Мосуле, уже как верный сподвижник Муниса, а его братья и племянники  управляли остальным Севером. Абу-ль Хайдж помогал свергать аль-Муктадира и погиб при возвращении этого халифа на престол; но так или иначе, на чьей стороне не выступали бы в  этих и дальнейших междоусобиях многочисленные Хамданиды, северное Междуречье они продолжали удерживать цепко. Ко времени аль-Муттаки власть здесь делили два брата, Хасан и Али, зарезавшие своего очередного дядю и довольно успешно противостоявшие напору Буидов с востока. Молодость у них была тяжелая — сказывались и мятежи, и грызня внутрисемейная. Хасан уже на вершине власти вспоминал, как его отец Абу-ль Хайдж Абдаллах едва не убил его за то, что сын, выслушав отцовскую проповедь о необходимости любви к родичам, попробовал попросить в подтверждение этой любви у отца кусок земли в управление; помирил их тогда Али ибн Иса, везир, которого уважали оба.  
 
Знатных беженцев Хасан принял со всей любезностью: он вообще любил всячески показывать подобающие арабские добродетели, включая, конечно, и гостеприимство. Но добродетели добродетелями, а политика — политикой: с ибн Раиком у мосульца были давние счеты, а на будущее — немалые виды. Так что вскоре одним прекрасным утром выяснилось, что среди ночи хазарина зарезали люди его гостеприимного хозяина. «Видит Аллах, я этого не хотел! — заявил Хасан перепуганному халифу — Но ты, государь, остался без главнокомандующего; надеюсь, тебе ясно, кто должен стать теперь защитником твоей державы? Явно не Тузун: от этих инородцев одни неприятности». Аль-Муттаки все понял правильно: Хасан получил должность «эмира эмиров» и почетное прозвание Наср ад-Дауля, то есть «Защитник Державы», а его брат Али стал Сайф ад-Даулей, «Клинком Державы». (Чем быстрее аббасидское государство рушилось, тем больше возникало вот таких почетных прозваний, лакабов, с основой «держава»; скоро мы еще с троими встретимся. Постараюсь, чтобы они не очень путались один с другим). Мосульцы располагали сильным войском и землею, разорявшейся не столько неуклонно и последовательно, как юг и окрестности столицы; более того, у них были верные им подданные — большая диковина для багдадских гостей. И у Хасана было твердое намерение занять Багдад, возвратить аль-Муттаки на престол и править от его имени как новый Мунис. Казалось, хоть какая-то удача наконец повернулась лицом к халифу…  
 
 
В ожидании третьего
 
Поначалу все и впрямь шло неплохо: северяне наступали, аль-Бариди со своими войсками оставил Багдад и отступил к Васиту. Али, Клинок Державы, сражался там с южанами, и довольно успешно — но ему не хватало людей, и он запросил подкрепления. К несчастью, на подмогу к нему был отправлен Тузун с его тюрками. Обидчивость Тузуна нам уже знакома: вот и сейчас он счел, что самое время в очередной раз пожаловаться воинам, как его обошли, главнокомандующим не сделали, да и вообще эти мосульцы в войске все к рукам приберут. В итоге тюрки напали не на аль-Бариди, а на Сайф ад-Даулю; тот отступил к Багдаду, Васит остался у южан, а Тузун с тюрками погнался за мосульцами. За столицу разгорелся бой; багдадцы не поддержали ни ту, ни другую сторону, и Хамданиды город оставили, а победоносный Тузун явился к государю и наконец получил-таки титул «эмира эмиров».
 
Однако примерно в эту пору аль-Фараби, самый знаменитый философ и ученый того века, добровольно покинул Багдад со словами: «Не следует порядочному человеку оставаться в испорченном обществе, у него нет иного выбора, кроме как уехать в добродетельное государство, ежели таковое существует в его время. Если же такого нет, тогда он чужак в этом мире, несчастен в жизни, и для такого человека смерть предпочтительней жизни».
 
Хамданиды стремились к власти, но должный почет аль-Муттаки от них получал; новый главнокомандующий обращался с ним как с пленником. Халиф вновь бежал на север, просить помощи у мосульцев, и одновременно послал такую же просьбу египетскому правителю Ихшиду, взывая к его верности. Ни о какой верности речи, конечно, идти не могло: Египет и Африка уже на деле полностью отпали от халифата, податей в Багдад не посылали, а войско свое использовали для нужд собственных, а не халифских: против карматов на Синае и против византийцев в Сирии. Война шла год; Тузун со своими тюрками держался, Наср ад-Дауля нападал и отступал, халиф сидел в Ракке на Евфрате и не ждал ничего хорошего. На юге же обстановка переменилась. Во-первых, Ахмед Буид вышвырнул аль-Бариди из Хузистана, выбил из Васита и зажал в Басре – теперь между Басрой и Багдадом стояли дейлемиты. Во-вторых, трое братьев аль-Бариди перессорились и начали резать друг друга.
 
Хамданиды все больше охладевали к халифу и южным делам: зато им все соблазнительнее делался запад, египетско-византийское пограничье в Сирии. Багдад, то и дело переходящий из рук в руки, лежал в руинах, а звание эмира эмиров, как понял Наср ад-Дауля, не приносит верности войск, если это не свои, местные войска. Драться за столицу и халифа с Тузуном оказалось долго и малополезно, а с Буидами и вовсе не хотелось. Зато Ихшид неожиданно откликнулся и прибыл в Сирию, послал дары халифу и позвал его в гости. «Государь, — сказал египтянин, — не будем говорить о верности, мы с отцом не слишком ладили с Багдадом последние десятилетия, все больше воевали. Ты не можешь править халифатом, и уж всяко тебе не до Египта. Отдай всю светскую власть в Африке мне и отправляйся со мною сам — и я помогу тебе, как духовному главе мусульман. Если Ирак и Египет будут вместе, держава устоит; если нет — развалится и будет в развале».  
 
Аль-Муттаки колебался. Он никогда не был в Египте и всю свою жизнь слышал о нем только как о мятежной области, за которую халифские воеводы дерутся с еретиками-исмаилитами; исмаилитов он боялся, а окраинным воеводам, что не удивительно, не доверял. Он допускал, что Ихшид разобьет Тузуна и займет Багдад; но он крепко сомневался в том, что Ихшид добровольно уйдет из Багдада. Стоит ли менять шило на мыло? (Тут он, кстати, был неправ. Мухаммеда Ихшида Ирак не привлекал совершенно — а вот Египет он полюбил и очень хотел установить там свою династию, пусть и под аббасидским черным знаменем, но без аббасидского вмешательства). Тузун же ввиду приближения дейлемитов послал халифу свои извинения и заверения в глубочайшем почтении и нижайше кланялся ему, приглашая пожаловать обратно в Багдад. В своей отныне неуклонной верности халифу он поклялся дважды: перед всем двором в Багдаде и перед ученейшими богословами и судьями; клятвы и обеты его записали и скрепили печатью, и грамоты эти прислали государю. Аль-Муттаки Тузуна не любил, но все его скверные стороны уже, как он считал, представлял; Ихшид был для него загадкой. Халиф принял приглашение Тузуна. Ихшид развернулся и ушел со всем войском — драться с мосульцами за Сирию.
 
Аль-Муттаки двинулся к Багдаду. Тузун лично встретил его, пеший и простоволосый, еще раз покаялся и повел было его коня в столицу в поводу, государь еле уговорил главнокомандующего тоже сесть на лошадь. Но ехали все равно медленно, заночевать пришлось в шатрах, не доезжая до города. Туда же тюрки доставили халифского двоюродного брата, Абдаллаха, сына аль-Муктафи. Как только тот прибыл, Тузун велел схватить халифа и его свиту и ограбить обоз; немногие египтяне, оставленные Ихшидом государю, облегченно вздохнули и отправились обратно на запад, к своему настоящему вождю. Главнокомандующий со своими людьми присягнул Абдаллаху как новому халифу аль-Мустакфи, а пленника приказал немедленно ослепить. Аль-Муттаки закричал, его крик подхватили женщины и рабы; Тузун велел воинам: «Бейте в барабаны!», и барабаны оказались громче. Халифские плащ, посох и перстень сняли со слепого и вручили новому правителю, а бывшего халифа отправили в багдадскую темницу, где тот через четверть века и умер.
 
Когда аль-Кахиру рассказали об этом, он усмехнулся и сказал: «Ну вот нас, слепеньких, и двое; и, похоже, недолго ждать и третьего».
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Сайф-ад-Дауля Великолепный
« Ответить #159 В: 09/05/09 в 03:40:12 »
Цитировать » Править

«Жди удобного случая!»
 
Годы спустя сын одного из давно погибших братьев аль-Бариди, Якуба, работал писарем у блистательного сирийского князя Али Клинка Державы. Тот сказал ему:  
 
— А знаешь, ничто так не помогло мне в жизни, как убийство твоего отца твоим дядей. Мы тогда с братом ушли из Багдада в Мосул, Хасан мне кое-какую землю дал, но не густо. В Багдаде же нам ничего не светило — и я, и брат это понимали. Правда, под боком была Сирия: египетские войска ее уже почти оставили, а ромеи еще не заняли. Хотел я попробовать Сирию захватить, хоть и маялся сам тогда перемежающейся лихорадкой: удастся — удержу, не удастся — пограблю. Но для этого нужны были люди и деньги, а у меня не было ни того, ни другого, так что я написал Хасану и попросил у него тысячу воинов и денег. И держава бы наша расширилась, и дела бы мои поправились.
Брат мой мне не ответил. Я приехал в Мосул и попросил о том же лично. Он отказал наотрез — раз, и другой, и третий; не любил отступать от своего слова Защитник Державы. Вот уж я через его придворных прошу — отказ; через его жен — отказ, через его любимую жену-курдянку — та в ответ: «Ты ведь знаешь его нрав. Если я стану просить его сразу после того, как он тебе отказал, он откажет и мне и я утрачу свое влияние на него, а толку все равно не добьюсь. Подожди несколько дней, пока не подвернется какой-либо удобный случай для того, чтобы заговорить с ним, поддержать твой замысел и попросить помочь тебе». Я и приумолк. И вот вижу: приносят к брату письмо из Багдада, присланное с голубем. Он прочел, почернел лицом и возопил: «О люди! Надменный глупец, невежда, негодяй, лишенный разума, расточитель, дурной правитель без средств и без войска умертвил человека мудрого и рассудительного, благоразумного и совестливого, превосходного правителя, обладавшего и богатством, и большим войском. Воистину, это невиданно!» — Я спрашиваю: «А что стряслось?» Он кидает мне письмо, а в нем написано, что твой дядя Абу Абдаллах в Басре зарезал твоего отца. Мне и невдомек было, что Хасан с твоим батюшкой о чем-то уже договаривался… И стало мне нехорошо: брат мой Хасан любил находить схожее в людях и положениях, и кого из нас он сравнит с твоим отцом, а кого — с твоим дядей, я не сомневался. «Позволь тебя оставить, — говорю, — одолела меня лихорадка».
Выезжаю из Мосула к своему малому отряду в загородный лагерь и приказываю: тихо снимаемся и уходим. Идем галопом, глядь — за нами погоня, большое войско под мосульскими знаменами. Велю людям готовиться к бою, хотя перевес не у нас, а я от лихорадки еле в седле держусь, а на ногах и вовсе устоять не могу. Но тут командир преследователей нас догоняет и кричит: «Вы куда? Эмир Наср ад-Дауля сказал нам, что ты просил войска, вот мы и пришли; вот его послание». А в послании сказано: "Ты приехал просить меня о чем-то, но я был раздражен и поэтому отказал тебе. Потом я понял, что ты прав, и ждал, когда ты повторишь свою просьбу, чтобы принять твое предложение. Ты же уехал, не поговорив со мной об этом деле и даже не попрощавшись со мной. А сейчас, если хочешь, я снабжу тебя и людьми и деньгами, которые тебе нужны для похода в Сирию. Мы ж все-таки не аль-Бариди какие-нибудь…" Забрал я деньги и людей, и лихорадка вдруг унялась, и явился сюда, в Сирию, и захватил Алеппо, и Хомс, и другие города, и создал свое княжество, и с тех пор брат мне был советчик, но не указчик.
 
Войти в образ
 
Предыдущая история очень показательна для Сайфа ад-Дауля: он в ней весь из себя такой отчаянный рубака — но не отвергающий мудрых советов, простодушный — и в то же время себе на уме, родичей врагов не боится приблизить, а собственных родичей любит, но ни на грош им не доверяет; а больше всего хочет быть сам по себе. Все это входило в тот образ, который Али себе усердно создавал. Северную Сирию он действительно покорил — и началась его новая, старательно строимая слава. Он прослыл доблестным воином ислама, неустанно сражающимся с неверными византийцами с неизменной доблестью, несмотря на то, что его то и дело подводят единоверные соседи — то багдадские, то египетские. Но даже они, даже дикие дейлемиты относятся к нему с неизменным уважением — если не как к достойному союзнику, то как к достойному противнику. И все это воспето певцами и поэтами при его блистательном дворе, где он сыплет золото с бармакидской щедростью; и тут же доживает свой век знаменитый мудрец аль-Фараби, найдя под конец жизни «государство добродетели». В общем, краше некуда.
 
И всю эту славу Сайф ад-Дауля обустраивал тем тщательнее и заботливее, чем дальше эта блистательная картина была от жизни. Воевал он и впрямь неустанно и храбро — и очень неудачно: его били и византийцы (Никифор Фока особенно успешно), и египтяне (Ихшидиды и Фатимиды), и тюркские воеводы с завидным постоянством. Али не был на самом деле великим полководцем — зато он был великим дипломатом, очень хорошо умевшим убеждать каждого из сильных соседей: «Мое буферное княжество именно вам совершенно необходимо». Один противник громил князя Алеппо — другой немедленно предоставлял помощь и помогал удержаться на престоле, а Сайф ад-Дауля приносил ему недолговечную вассальную присягу. Этого хватило на двадцать с лишним лет. Двор у него и правда был великолепным — тем тяжелее были подати и налоги и тем отчаянней грабежи порубежных земель. Зато и щедрость он умел являть незабываемо.
 
Рассказывают такую историю. В Алеппо было тесно (двор огромный, а город — не очень), и два видных царедворца и чиновника Сайфа ад-Дауля жили в одном столичном доме, куда им из имений привозили все необходимое. И вот приходит к ним слепой старик и говорит: «Господа, я еще по Мосулу хорошо знал эмира. Вот, оказался в ваших краях — не передадите ли ему письмо?» — и вытаскивает трехаршинный свиток. «Ты б подсократил, что ли, — говорит ему один из чиновников, — а то недосуг эмиру такую длинную писанину читать». Слепец отказывается наотрез, чиновники тоже стоят на своем, и старик в отчаянии уходит.
 
В  том же доме гостит в это время сослуживец и недоброжелатель его хозяев; он рискнул передать эмиру, что тут его старый знакомец, такой-то и такой-то. «Он еще жив? Ну, этот человек известен тем, что без нужды не просит, — воскликнул Сайф ад-Дауля. — Позвать его сюда!» Приводят слепца, эмир ласково принимает его в присутствии всего двора и шумно сокрушается, что старый друг в беде не поспешил к нему. Тот благодарит и подает свое прошение — о небольшом денежном содержании. Сайф ад-Дауля прошение прочел, знаками подозвал казначея, ризничего, который за государево платье и ковры отвечал, конюшего. Те тихонько выходят, потом бесшумно приносят кошели с золотом, ковры и кафтаны с эмирского плеча, приводят дорогого мула, следя, чтоб не орал — и все это живописно размещают вокруг слепца, который сидит на скамеечке и с привычным выражением на лице ждет, когда ему или пожалуют несколько сребреников в месяц, или отделаются от него. Эмир манит к себе слугу, который мула привел, и шепотом спрашивает: «Сколько я тебе жалованья плачу?» Тот тоже вполголоса отвечает: «Двадцать золотых в месяц, государь». — «Отныне будешь получать тридцать — и служи этому старцу так, как мне служил бы; вот тебе жалованье за год вперед». Потом приказывает: «Освободите такой-то дом в столице и пришлите туда лодку пшеницы, пол-лодки ячменя и овощей побольше — это все для вот этого». И наконец, вызывает своего глашатая (прославившегося в пору, когда он был послом к кесарю ромеев), дабы тот торжественно объявил: «Увы, государь скорбит, что друг молодости его прибыл к нам в конце года, когда уже и жалованье войскам уплачено, и дары нуждающимся розданы, и в казне скудость — а потому эмир жалует ему всего лишь…» — и далее список всего вышеперечисленного. Старик рассыпается в благодарностях и просит высшего дара — чтобы государь позволил ему к ручке подойти. Тот разрешает, но когда слепец подошел, Сайф ад-Дауля обнял его за шею и зашептал что-то на ухо. Старик покраснел, но кивнул. «Эй, евнух, — распоряжается ад-Дауля, — найди для моего друга в гареме лучшую рабыню-красавицу — тысяч на десять стоимостью, не меньше!»  
 
Все в восторге и рукоплещут, старик почти в обмороке, но представление не закончено. На тех двух царедворцев их гость успел эмиру донести, и теперь Сайф ад-Дауля вызывает их и устраивает разнос: «Разве я плохо вас ценил, любил и жаловал, что вы платите мне черной неблагодарностью? Неужели я заслужил, чтобы вы за все хорошее разуверяли людей, которые на меня надеются, говоря, что им нечего ждать от меня и от моей щедрости, и приписывая мне нелюбовь к прошениям и скупость по отношению к достойным людям? Что мешало вам принять у этого человека прошение? Ведь если Аллаху угодно было бы побудить меня к щедрости, в ней была бы и ваша доля, а если бы я проявил неудовольствие, оно бы приписывалось только мне, а вы бы не были в нем повинны и оказали бы этому человеку помощь, о которой он просил!» — «Да мы тебя, государь, от докуки пытались избавить — прошение-то у него длиннющее…» — «Да я вообще-то читать еще не разучился и в сон меня от грамоты не клонит!...» — и так далее, и так далее. Потом простил — но при дворе долго спорили, что было внушительнее: щедрость или отповедь: вот Бармакиды тоже умели щедро одарять, но никогда не были так прекрасны в гневе! А Сайф ад-Дауля слушал и радовался.
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Antrekot
Bori-tarkhan
Живет здесь
*****


CНС с большой дороги

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 16204
Re: Аббасидские байки
« Ответить #160 В: 09/05/09 в 04:38:35 »
Цитировать » Править

"Мы ж все-таки не аль-Бариди какие-нибудь…"
 
Замечательно.
 
С уважением,
Антрекот
Зарегистрирован

Простите, я плохо вижу днём. Позвольте, моя лошадь посмотрит на это. (c) Назгул от R2R
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Аббасидские байки
« Ответить #161 В: 09/05/09 в 05:44:53 »
Цитировать » Править

Мне вообще это семейство (Хамданидов, не аль-Бариди!) сильно нравится. А про Сайфа ад-Дауля и его компанию в Алеппо еще будет - больно уж грустно переходить к тому, как все кончилось в Багдаде...
 
Да, если кому-нибудь, кто эти байки читает, попадется какое-нибудь изображение Сайфа - понятно, что не прижизненное, но, говорят, были какие-то поздние миниатюры,  - буду очень и очень признателен!
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Гости Меча Державы
« Ответить #162 В: 09/19/09 в 22:56:19 »
Цитировать » Править


«Второй Учитель»
 
Самым грубым образом арабскую философию при Аббасидах можно было разделить на три большие части. Первая — это кораническая философия, калам, основанная на Коране, Сунне и их толкованиях. Вторая — мистическая, суфийская; правда, в описываемые времена она еще стеснялась заявлять себя в качестве философии: слишком уж рационально это выглядело — пока здесь мода была больше на откровения в духе аль-Халладжа. Третья — более или менее  светская, основанная на античном наследстве; и первой величиной в ней в первой половине десятого века был Абу Наср Мухаммед аль-Фараби.
 
Фараб, по которому он получил свое прозвание, — это в Отрарском оазисе, в нынешнем Южном Казахстане. Отец аль-Фараби был тюрок из местной мелкой знати, из тех самых тюркских армейских командиров, о которых прозвучало уже столько нелестных отзывов в других байках. Там, в Средней Азии, молодой аль-Фараби прожил полжизни, там учился, оттуда через Рей и Исфаган пришел в Багдад — и только здесь взялся осваивать арабский язык (до этого он его знал в лучшем случае на уровне зубрежки Корана). Дело было при аль-Муктадире, аль-Фараби было около сорока лет. Столько же ему оставалось еще прожить — к концу жизни, говорят, он владел семьюдесятью языками и наречиями. Главным после арабского стал греческий: аль-Фараби учился у багдадских логиков, мусульман и христиан, в основном — последователей Аристотеля. Греческих классиков он знал наизусть: на рукописи «О душе» позднее видели собственноручную надпись аль-Фараби: «Прочел 200 раз» («Он обладал, должно быть, очень хорошим желудком», — заметил по этому поводу Гегель через девятьсот лет). Аристотель тюрка увлек и захватил — прежде всего, всеохватностью. Аль-Фараби его переводил, комментировал и сам ему подражал в своих бесчисленных и разнообразных сочинениях. Его звали «Второй Учитель», в смысле — второй после Аристотеля.
 
Писал он обо всем: от медицины до музыки, от физики до логики, от толкования сновидений до каллиграфии и фонетики; и все это по пунктам укладывал в четкую всеобъемлющую «систематически систематизированную систему» с разделами и подразделами. Так, все науки делятся на пять групп: языкознание, логику, математику, физику и метафизику и, наконец, науки об обществе. Языкознание — на первом месте, у него свои семь разделов: у каждого народа оно включает в себя науку о простых словах и науку о словосочетаниях, науку о законах простых слов и науку о законах словосочетаний, законы правописания, законы произношения, правила стихосложения. Из грамматики выходит  логика, буквально «наука о последовательной речи», со своими подразделами; она абстрактна, с математики начинается путь от абстрактного к конкретике — от чистой теории («числа отдельны от исчисляемого») до астрономии, музыки, механики и так далее вплоть до политики и психологии. Все со своими пунктами и подпунктами.
 
Это «у каждого народа» было для аль-Фараби важным: относились к нему в Багдаде как к тюрку из военной семьи, и он много сил положил на утверждение положения о всеобщем равенстве, независимо от происхождения, племенного или сословного: прежде всего, о равенстве по способностям. Логика доступна каждому, кроме урожденных безумцев; другое дело — хочет человек ей пользоваться или нет, но это вопрос уже не способностей, а стремлений. Стремиться разумно мыслить — значит, стремиться к добродетели, а добродетель — основа, на которой мир стоит. Стоит, кстати, вечно и извечно, никогда не сотворенный; на этом с мусульманской наукой у аль-Фараби были крепкие разногласия. Но сам он считал себя добрым мусульманином: в конце концов, чем человек прежде всего отличается от Аллаха? несовершенством ума и подвластностью заблуждениям. Идеальный мыслитель — Аллах; образцовый, в человеческих пределах, глава государства или исламской общины — философ. Насколько это совпадало с текущей действительностью и правящими государями — можно судить по предыдущим историям… И нынешние толкователи веры, и нынешние правители аль-Фараби сильно не нравились, и иногда он высказывался достаточно резко: кое-какие сведения, несомненно утверждаемые Кораном, вообще называл «бабьими сказками» за нелогичность. Карьеру делать при этом было сложно: иногда от любопытствующих меценатов кое-что перепадало, но большую часть своей багдадской жизни аль-Фараби проработал садовым сторожем — «чтоб было на что свечи и масло для светильников покупать», для ночной книжной работы.
 
Багдад аль-Фараби любил — за многообразие, пестроту и возможность обнаружить в нем все, что угодно: любое племя, любой язык, любой род любви, любой товар и любой образ мысли. «Праведным городом» он его не считал ни разу, но из неправедных, кажется, любил больше всего. Но когда во время очередной гражданской войны в Багдаде ненавистных тюрок начали вырезать уже под корень, пришлось оттуда уходить; старый аль-Фараби отправился в Сирию, к Сайфу ад-Дауля. Тот его оценил, радушно принял, приписал ко двору: эмиру очень хотелось, чтобы лучший знаток того, что такое образцовое государство, объявил, что им является его княжество. Сайф был отличным актером и хорошим политиком — но государем-философом он, на взгляд аль-Фараби, все-таки не был. Его эмират был очередным «неправедным царством», где можно было выживать, можно было даже радоваться жизни, но объявлять его образцовым государством аль-Фараби считал нелогичным. При дворе он не остался, Сайф ад-Дауля положил ему содержания четыре сребреника в день и особо не дергал.
 
А распрощались они, говорят, так. Сайф ад-Дауля любил музыку, при его дворе играли лучшие музыканты того времени. Было бы естественно, если бы автор огромной «Книги о музыке» их похвалил и объявил их игру безупречной, так что аль-Фараби тоже звали на соответствующие увеселения. Не тут-то было: у каждого исполнителя аль-Фараби находил какой-нибудь изъян в игре. Эмир разозлился и спросил: «Ну ладно, музыкальную науку ты знаешь лучше всех; а сам-то хоть на чем можешь играть? Ты ведь знаешь все — значит и играть должен уметь на чем угодно!» Аль-Фараби достал мешок, из него — какие-то то ли палочки, то ли дудочки; из нескольких составил что-то вроде Пановой флейты, остальными стал пристукивать — и такая музыка получилась, что все в пляс пустились. Потом рассыпал палочки, пересоставил по-другому, заиграл — все зарыдали. И, наконец, вновь составил на третий лад, задудел, застучал, заиграл колыбельную — и все заснули крепким сном, даже эмирская охрана и сам Сайф ад-Дауля. А аль-Фараби, не переставая играть, дошел до ворот Алеппо и был таков. Ушел в Дамаск (который эмир в свое время уступил египтянам), потом в Каир, потом обратно в Дамаск, но при дворе уже не появлялся, зато по дороге дописал то свое сочинение, которое сам считал главным: «Книгу о добродетельном городе и взглядах его граждан». Умер он на восемьдесят первом году жизни — то ли от старости, то ли грабители зарезали. На похоронах его богословы и общинные предстоятели высказаться и помолиться не захотели: еретик. Зато Сайф ад-Дауля подоспел и прочел надгробную речь — в написанном виде она занимала четыре папирусных свитка, и пока он ее читал, все вокруг заливались горючими слезами.  
 
Поэты, верные и мятежные
 
Некоторых поэтов и искусников Сайф ад-Дауля даже не приглашал, а нарочно выращивал и воспитывал. Таким был его младший двоюродный брат (и шурин) Абу Фирас аль-Харис, образцовый во всем: щедрый и храбрый воин, искусный поэт и каллиграф, мастер верховой езды и просто красавец. Беда Абу Фираса была в том, что многим из окружающих он нравился даже больше, чем сам эмир, — а это Сайфу ад-Дауля было не по душе.
 
Абу Фирас, еще совсем молодым, был назначен воинским начальником в приграничные области совсем недавно созданного эмирата. Когда византийцы в очередной раз двинулись через эту границу на Сирию, он, как его и учили, сделал все по правилам: послал гонца за подкреплением в Алеппо, а сам с семьюдесятью дружинниками и челядинцами вышел в бой. В первой битве он противника отбросил, во второй рубеж худо-бедно удержал, но подкрепления все не подходили; ромеев было больше, Абу Фираса разбили. Он попал в плен, и надолго: почти на десять лет. Несколько раз в год он писал двоюродному брату с просьбой обменять его. Благо было на кого менять: Сайф ад-Дауля блестящих пленников собирал не менее тщательно, чем блестящих гостей, в том числе держал при себе патриарха, кесарского племянника и нескольких видных ромейских воевод. Абу Фирас это знал и пленных товарищей заверял, что их тоже вместе с ним обменяют или выкупят. Год заверял, три заверял, на пятый они засомневались. «Не падайте духом, — сказал Абу Фирас, — кто-нибудь да выкупит — если не эмир Алеппо, то наша мосульская родня или хотя бы хорасанцы!» Эти слова дошли до Сайфа ад-Дауля и очень ему не понравились — он послал к двоюродному брату спросить: «И с чего это ты так уверен, что мосульцы или дейлемиты станут тебя выкупать?» Абу Фирас понял, что дело плохо и вот-вот родич обвинит его в изменнических сношениях, но написал и послал в Алеппо очередную поэму: ответ на эмирский вопрос в ней сводился к тому, что не могут же мусульмане спокойно смотреть, как другие мусульмане томятся в плену… «Понятно, он прав, — кивнул эмир, прочтя стихи. — Передайте моему двоюродному брату, что я выкуплю или обменяю его тогда, когда вместе с ним смогу выкупить или обменять и всех мусульман, которые сейчас пребывают в ромейском плену». Пленные приуныли — Абу Фирас удивился: «Надо ли огорчаться из-за того, что мой родич — и мусульманин добрый, и к кумовству не склонен?» В плену он пробыл больше десяти лет, написал там большинство своих стихов, в основном — о войне и о неволе; первая тема была классической, на вторую почти никто до него не писал (не считая вариаций на тему «я пленен очами красавицы»). Только совсем незадолго до своей смерти Сайф ад-Дауля обещание исполнил — выкупил или выменял всех мусульман, которых захватили византийцы в войнах с Сирией чуть ли не за два десятилетия, — в том числе и Абу Фираса.
 
Абу Фирас вернулся в Сирию, позвал друга и сказал: «То, что я здесь, означает, что времена меняются и люди скоро сменятся, и один Бог ведает, сколько мне осталось жить. Помоги мне составить изборник моих стихов». Поэт он был плодовитый, но разборчивый: сборник получился небольшим и прославил его почти мгновенно. И тут скончался Сайф ад-Дауля. Воеводы его немедленно сцепились, и самым удачливым по первому времени оказался тюрок Каргуя — тот самый, который много лет назад слишком неторопливо вел подкрепление к Абу Фирасову рубежу. Каргуя занял столицу; еще важнее оказалось то, что в руках у него оказался и законный, хотя и малолетний наследник — Абу-ль-Маалла Шариф, сын Сайфа ад-Дауля и дважды племянник Абу Фираса. Абу Фирас захватил небольшую пограничную область с крепостью и приготовился к обороне; мало кто сомневался, что оборона эта будет успешной, а за ней последует и наступление. Племянник захотел мириться, Каргуя не возражал; Абу Фирас прибыл в столицу и хорошо поладил с мальчиком. Через несколько дней люди Каргуи повздорили с ним по пустяковому поводу, добились вызова на бой; Абу Фирас, разумеется, имел в виду поединок или несколько поединков подряд — на него навалились вшестером и зарубили. Ему было тридцать семь лет. Каргуя был очень доволен, юный эмир расстроился и потребовал наказать убийц, но своего не добился.
 
Но самым блестящим поэтом алеппского двора оказался не знатный и добродетельный Абу Фирас, а злонравный Абу-т-Тайиб аль-Мутанабби, сын водоноса из Куфы. Жизнь у него была бурная. Ему было двенадцать лет, когда на его родной город устроили набег карматы. Когда они оставили город, мальчик последовал за ними в пустыню — скорее всего, пленником, но сам он потом утверждал, что добровольно — дабы исполниться древнего бедуинского духа и приобщиться к простой жизни и истинной поэзии. Стихи у него получались такие, каких тогда никто не писал: на языке, уже выглядящем устарелым (или классическим, это как посмотреть), но по содержанию — злободневнейшие; старые бедуинские песни с новыми пышными образами и уподоблениями. Бедуинских поэтов, как мы знаем, еще Мухаммед крепко не любил и опасался как соперников; Абу-т-Тайиб полностью оправдал эти опасения: в семнадцать лет, при государе аль-Кахире, он объявил себя пророком и возглавил очередной карматский мятеж. Бунтовщиков разбили наголову, Абу-т-Тайиб попал в плен и угодил в темницу, где и просидел года три; ар-Ради его выпустил. Бывший узник остался поэтом, бродя из города в город, от одного княжеского двора к другому, восхваляя в песнях доблесть свою и своих гостеприимцев. Звали его уже не иначе как аль-Мутанабби — «лжепророк»; он этим прозванием гордился, как и всем, что имело отношение к нему, любимому. Стихи у него были яркие, пышные и нередко лютые; о чем бы он ни начинал писать — о несчастной любви или о том, какие сволочи его завистники, или о том, какой молодец такой-то эмир, все неизменно сворачивало на описание битвы или доблести и величия его, Абу-т-Тайиба; сравнивал же он себя самое меньшее с пророком Иисусом. Или, в других строках, с землетрясением.
 
Кинжалы огня с моего языка срываются, как с кремня,  
Приходит ко мне от разума то, чему не уйти из меня, —
 
Море! Бездонна его глубина, бьет за волной волна,  
Всю Землю и Семь Небес затопи — не вычерпать их до дна.
 
Я сам приказываю себе,— и если пора придет
В жертву свое естество принести, такой, как я, принесет!
 
Абу Абдалла Муазз, ведомо ли тебе,  
Место какое займу в близящейся борьбе?
 
Ты о великом сказал,— ради него и борюсь.  
Ради него в бою гибели не побоюсь.
 
Разве такой, как я, станет покорно страдать  
Иль устрашится лицо смерти своей увидать?
 
Если 6 явиться ко мне Время само могло,  
Меч раскроил бы мой в гневе его чело.
 
Нет, не достичь ночам темных желаний своих –
Жизни моей узду руки не схватят их.
 
Конница в тысячи глаз будет глядеть на меня,  
Ужасов ждите тогда во сне и при свете дня!
 
Приходит меч,— и время в душе расстаться с жильем земным  
Уходит меч,— и даже скупой не будет больше скупым.
 
Скудна будет жизнь, если гордость свою не утолю сполна,  
Но скудной не станет она оттого, что пища моя скудна.
 
Когда добрый мусульманин читал или слышал что-нибудь вроде — «Постойте, увидите ливень мой,— тучи уже собрались, и не сомневайтесь: тому не бывать, чтоб эти слова не сбылись», — ему не приходилось задумываться, на какую Книгу это парафраз и Кто именно подобным образом в Коране о себе говорит; это и впрямь пугало — при том, что у аль-Мутанабби это вполне себе «стихи на случай», когда его кто-то обругал (из зависти, разумеется), а он не смог не разразиться сокрушительным ответом. Пугало — и привлекало: потому что звучало абсолютно искренне.
 
При дворе Сайфа ад-Дауля такая скандальная знаменитость казалась совершенно необходимой. Знаменитый панегирист и знаменитый ругатель был принят в Алеппо с распростертыми объятиями и писал громовые комплименты эмиру почти десять лет. С наследниками Сайфа он не ужился — те вполне обоснованно опасались, что в начавшейся гражданской войне поэт, столько лет воспевающий свои боевые и мятежные подвиги, песнями не ограничится и в лучшем случае возьмется за саблю, а в худшем — провозгласит себя халифом, пророком и страшно подумать кем еще. Ничего этого аль-Мутанабби не сделал, обдал сирийцев презрением и отправился в Египет.
 
Там в ту пору престол занимали тоже очередные малолетние наследники, а правил за них (и оборонял еще ихшидидский, хотя бы по названию вассальный халифу Египет и Южную Сирию от наседающих из Сахары и с моря Фатимидов) чернокожий евнух Абу-ль-Миск Кафур, один из лучших политиков своего века, человек твердый и умный. (Имя его — со всеми положенными евнухам красивостями, буквально значит «Камфара, отец Мускуса»…) Хорошие стихи Кафур ценил, мятежных поэтов не боялся; придворное жалованье аль-Мутанабби он положил щедрое и три года его выплачивал, но когда тот потребовал, чтобы его сделали губернатором Сидона, только посмеялся. Оскорбленный аль-Мутанабби написал на него хулительные стихи такой яростности, что их и пересказывать неприлично, и бежал в Шираз на поиски очередного покровителя. Прожил там до сорока лет, потом наконец собрался посетить родную Куфу. Там он встретил кого-то из обиженных им — то ли аль-Мутанабби девицу у него когда-то отбил, то ли сестру совратил, то ли в стихах грязью облил, по-разному рассказывают. В отличие от эмиров, этот простолюдин грозить великому поэту не стал, а просто его зарезал…  
 
Отец Радости и его подарок
 
Этот человек не был присяжным гостем Сайфа ад-Дауля, он только один раз в жизни преподнес эмиру подарок, а тот отдарился. Но то, кто и что и кому подарил, в этом случае показательно.
 
Али аль-Исфагани прославился под прозванием «Абу-ль-Фарадж» — «отец радости», а не по родовому прозванию. А родовое прозвание у него было примечательное: он был из халифского рода, прямой потомок по мужской линии последнего Омейада, Марвана Второго. К десятому веку аббасидский халифат был уже таков, что даже подобное происхождение не представляло опасности, — Абу-ль-Фарадж прожил свои полных семьдесят если не в богатстве, то в полном достатке и с нескрываемым удовольствием — при том что большую часть этого срока он провел в Багдаде, во времена последних халифов из этих историй (и был соседом недоброй славы аль-Бариди)… Он был видным грамотеем, знаменитым остроумцем, увлекательным собеседником и славился как человек, который никогда ничего не забывал — ни стихотворения, ни медицинского рецепта, ни гороскопа. Он был сказочно прожорлив и баснословно неряшлив, а о враге мог сложить такое хулительное стихотворение, что тому потом долго икалось.  
 
Но к своим стихам Абу-ль-Фарадж серьезно не относился. Серьезно он относился к чужим стихам. Их — вместе с мелодиями и сведениями об авторах — он собирал и составлял вместе пятьдесят лет, со всей страстью тогдашнего арабского коллекционера и классификатора. Самое удивительное, что это дело он довел до конца — точнее, смог остановиться. Получилась «Книга песен» — одна из немногих арабских энциклопедий того времени, которая до сих пор читается, и не только исследователями. Там и впрямь были арабские стихи и песни за три сотни лет, и записи мелодий к песням, и предположения о том, каковы могли бы быть несохранившиеся мелодии, и отступления об истории стиха и музыки в целом, и критика. Но все это встроено в жизнеописания поэтов (важно же знать, когда и по какому поводу и при каких обстоятельствах было сложено то или иное стихотворение!) — и вот они-то и оказались едва ли не самым увлекательным для читателя. Байки про известных поэтов охотно рассказывали и прежде; песни пели с давних времен; а вот свести то и другое вместе и придать этому вид энциклопедии со стройной классификационной системой никому прежде не приходило в голову. А если и приходило, то ни у кого не хватало терпения. «Книга песен» охватывает пять веков, от доисламских поэтов до современников Абу-ль-Фараджа, в современном издании это два десятка увесистых томов.  
 
Все это сочинение Абу-ль-Фарадж переписал собственноручно — и послал в подарок Сайфу ад-Дауля в Сирию. Эмир Алеппо сказал: «Ни от кого еще я не получал такого подарка!» и отдарился тысячью золотых. И об этом узнали. И началось: энциклопедия стала модной в самых высших кругах. Первым после Сайфа ад-Дауля откликнулся дальний родич с другого конца исламского мира — омейадский халиф аль-Хаким из Испании прислал гонца с такой же тысячью золотых. Абу-ль-Фарадж послал ему книгу; халиф получил, обрадовался, но вскоре прослышал, что его экземпляр переписан писцом, а не автором; он немного обиделся и высказал это Абу-ль-Фараджу. Тот ответил: «Ты прислал мне деньги, как покупатель, а Мечу Державы я послал книгу, потому что мне так самому захотелось; дальше разницу надо объяснять?» Книготорговцы поняли, что набрели на золотую жилу, и переписка «Книги песен» пошла полным ходом. Тогдашний мосульский правитель, родич Сайфа ад-Дауля, послал верного человека в Багдад с приказом найти «Книгу песен» и купить за любые деньги; книготорговец заломил десять тысяч сребреников (это поменьше, чем тысяча тогдашних золотых, но не то чтобы очень сильно — раза в полтора); мосулец купил книгу, прочел и сказал: «Продавец продешевил!» У дейлемитских эмиров, слывших если не неграмотными, то малограмотными, книга имела успех: самый знаменитый из трех братьев-Буидов (о которых уже шла и еще будет идти речь) с нею не расставался — «в ней есть все, что нужно знать тому, кто имеет дело с арабами»; толстые тома «Книги песен» возили за ним в походы, к изумлению соратников, и читали ему вслух на привалах. Абу-ль-Фарадж был еще жив — а уже началась охота за черновиками его книги и не вошедшими в нее отрывками.  
 
И так далее. Столетиями. Через четыре сотни лет после Буидов знаменитый историк и великий книгочей Ибн Халдун твердо заявлял о «Книге песен»: «Нет, насколько я знаю, такой книги, которая могла бы с нею в том сравниться. Это — предел». Через тысячу лет, уже в двадцатом веке, современное научное издание выходило столько же, сколько писалась сама книга — пятьдесят лет, и стало образцовым. Абу-ль-Фарадж, если бы знал об этом, несомненно порадовался бы. И Сайф ад-Дауля, первый читатель — наверняка тоже.  
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Конец
« Ответить #163 В: 09/28/09 в 02:39:47 »
Цитировать » Править

Последний государь
 
Аль-Кахиру не пришлось долго ждать третьего сотоварища. Новый халиф оказался ничуть не удачливее предыдущего. Через несколько месяцев после того, как Тузун посадил на престол своего ставленника, случилось то, чего давно и с нетерпением ожидали многие: очередной приступ падучей у тюрка оказался смертельным. Должность «эмира эмиров» прибрал к рукам тогдашний везир, Ибн Ширзад, великий лихоимец; аль-Мустакфи не возражал, он вообще не умел возражать. Но от Васита к столице уже приближались дейлемиты Ахмада Буида, и остановить их было некому. Горожане уже поняли, что драться им не за что — лучше все равно не будет; Ибн Ширзад пытался напугать их: «Идут дейлемиты, которых вы недавно резали — месть их будет страшна!»; багдадцы обреченно отвечали: «Кто бы ни пришел, придут по наши головы». Так что на ополчение рассчитывать не приходилось. С войском тоже было плохо. Верные люди Тузуна новому главнокомандующему не доверяли и не уважали его, как человека не из воинской семьи, а денег на плату воинам взять было неоткуда: налоги и подати поступали только с Багдада и окрестностей, а эти места были разорены войнами последних лет дотла. Ахмад подошел к столице; Ибн Ширзад собрал горсть воинов, которые не разбежались, лично их возглавил и бросился в бой; дейлемиты снесли их, не останавливаясь, главнокомандующий попал в плен.  
 
В конце декабря 945 года Ахмад вошел в Багдад. Халиф немедленно признал его «эмиром эмиров», но требовался еще и почетный титул. Ахмаду советовали просить титул Изз ад-Дауля — «Мощь Державы», но аль-Мустакфи назвал его Муизз ад-Дауля — «Укрепляющий державу». Ахмад сперва решил, что это даже красивее звучит, но потом подумал и обиделся. Братья его тоже получили похожие величания: Али стал зваться Имад ад-Дауля, а Хасан — Рукн ад-Дауля (соответственно, «Опора Державы» и «Столп Державы»). Но цена звонким державным титулам была невелика, Ахмад хотел много большего. И он объявил себя султаном: это значило, что отныне мирская власть в стране принадлежит ему, а халифу остается только быть или слыть духовным вождем всемусульманской общины. Последние халифы царствовали, но правили за них везиры и воеводы — теперь было покончено и с царствованием. Муизз ад-Дауля назначил аль-Мустакфи ежедневное содержание, расписал, сколько у того может быть придворных, подтвердил, что на монетах будет чеканиться халифское имя и что на молитве ему по-прежнему будут возглашать «многая лета» — но и только; присягу войска и чиновники теперь приносили султану.  Да и с халифом как духовным вождем султан не очень-то считался. Буиды были умеренными шиитами с опорой на Иран, Ахмад рассадил своих единоверцев на должности по Ираку и ввел шиитские праздники в качестве обязательных.
 
С многолетием получилось не лучше. Не прошло и месяца, как султану донесли: «Такая-то придворная дама халифа устроила вечеринку, на нее пригласили нескольких наших, дейлемитских воевод — не иначе, чтобы они в пьяном виде присягнули прямо аль-Мустакфи через твою голову». Муизз ад-Дауля спросил: «А девушка-то дельная?» Ему доложили: «Трудно сказать, но какого из халифов и командующих ни свергали за последние годы, эта женщина всегда оказывалась рядом». Почти тогда же выяснилось, что свою духовную власть аль-Мустакфи принял всерьез и приказал схватить видного шиитского проповедника, вещавшего в Багдаде. Султану это не понравилось. В предпоследний январский день шел дворцовый прием; халиф сидит на тронной циновке, помилованный Ибн Ширзад — на везирском месте; главнокомандующий Муизз ад-Дауля входит, почтительно целует руку халифа и перебрасывается с ним парой слов (друг друга они не понимают — арабского султан почти не знал и до конца жизни нуждался в помощи толмачей). Потом Ахмад занимает свое место и дает отмашку, чтобы ввели посла от очередного аль-Бариди. В это время двое дейлемитов подходят и начинают что-то говорить халифу по-персидски; аль-Мустакфи протягивает им руки для поцелуя — они хватают его, обматывают ему голову его же чалмой и волокут прочь. Начинается крик, кое-кого из придворных выхватывают из толпы и вяжут, люди султана изымают с женской половины дам, участвовавших в недавней подозрительной пирушке, и грабят дворец, а Муизз ад-Дауля ведет беседу с посланником (через переводчика): дейлемиты сочли за лучшее заключить мир с «почтарями» и дать им на откуп налоги с Васита за полтора с лишним миллиона сребреников.
 
Через пять дней после этого приема и через пять недель после вступления Буида в Багдад новым халифом был провозглашен младший брат ар-Ради и аль-Муттаки — аль-Мути, а его предшественник ослеплен и заточен. Обвинили его в том, что он собирался продать Багдад мосульским эмирам, но все уже понимали, что обвинить теперь можно кого угодно и в чем угодно.
 
 
Новый властелин
 
«Овладел властью Ибн Бувайх ад-Дайлами, и аль-Мути под властью его, нет у него ни приказа, ни запрета, ни власти халифской, ни везирства, о котором и стоило бы говорить.» Аль-Мути был сыном  аль-Муктадира от славянской наложницы. Она была женщиной знаменитой и многими любимой: в державные дела не совалась, зато умела свистеть и щебетать, точно подражая голосу любой птицы; Муизз ад-Дауля был восхищен таким талантом. Он вообще с трудом приспосабливался к арабскому вежеству и то и дело искренне восхищался тем, чем образованному человеку или доброму мусульманину восхищаться не полагалось. Как и положено каждому уважающему себя новому правителю, он затеял в Багдаде строительство — но начал его с конюшен и огромного ристалища. Денег на стройку не было, новый везир, которому было поручено ее осуществлять, разбивался в лепешку и пытался обходиться самыми дешевыми материалами. Муизз ад-Дауля прибыл осматривать стройку — от конского топота из свежей стены выпал кирпич и разбился у ног султановой лошади. Ахмад рассвирепел, велел везира на месте высечь, а потом повесить на этой же стене. Беднягу уже подтягивали в петле, когда свитские заступились за него перед султаном, и Муизз дал отмашку; веревку отпустили, везир рухнул на землю и, еле поднявшись, побрел домой. Но чтобы его не считали впавшим в немилость  придворные соперники, а сам султан не счел, что висельник затаил на него обиду, везир распорядился немедленно устроить пир с гостями и музыкой, сидел на нем и давился вином. Когда султан об этом узнал, то сказал: «Это по-мужски!» и простил незадачливого зодчего.
 
Вообще Муизз ад-Дауля славился как вспыльчивостью, так и отходчивостью. В первый раз это проявилось, когда выяснилось, что его начальник монетного двора чеканит порченые и неполновесные деньги. Всплыло это самым неподходящим образом — когда султан решил закупить лошадей, а барышники отказались принимать его серебро. Лошади и все с ними связанное были для Муизза ад-Дауля священны; он рассвирепел и велел немедленно повесить фальшивомонетчика на мосту, что и было исполнено. Вечером он спросил: «Ну и что там с преступником?» — «Казнен, как ты и приказал», — ответил исполнитель. «Какой кошмар! — воскликнул Муизз ад-Дауля. — Вот вокруг столько придворных, которые говорят, что верны мне и заботятся о моем добром имени — и ни у одного язык не повернулся попросить за этого сукина сына, чтобы я мог явить свое милосердие, а он выжил!» И заплакал крупными слезами. Этот опыт при дворе учли, и с тех пор каждый приговоренный находил толпу заступников; многие на этом сохранили жизнь. (Точно такую же историю рассказывают про сирийского Сайфа ад-Дауля — только тот был красноречивее и сетовал на свою горячность и бессердечие окружающих длиннее и красочнее. В общем, в моде были и неистовый гнев правителя, и его милосердие после увещеваний).
 
Однажды Муизз ад-Дауля сказал халифу (через переводчика, как обычно): «Слушай, я уже давно в Багдаде, а еще ни разу не осматривал весь твой дворец целиком, со всеми садиками и двориками. Дай мне провожатых, чтоб я не заблудился». Аль-Мути выделил пару придворных, султан с огромной свитой двинулся за ними, но чиновники сказали: «Не пристало, согласно столичному вежеству, совершать прогулку по дворцу в окружении сотни приближенных — оставь при себе парочку, а прочих отошли». Муизз кивнул, велел остаться своему секретарю, своему управляющему и десятку слуг, прочих вместе с охраной отослал и зашагал большими шагами за провожатыми. Управляющий дернул его за кафтан и быстро сказал по-персидски: «Ты понимаешь, где ты находишься? Куда спешишь? В этих дворах и закоулках зарезали и удушили с тысячу эмиров и с тысячу везиров. Охрану ты отослал — а из-за угла в любой час могут выскочить два-три десятка головорезов, нанятых твоими врагами!» Секретарь кивнул: «Это чистая правда». — «Я не хуже вас это понимаю, — сердито ответил Ахмад, — но не могу же я показать себя трусом? Впрочем, нас трое — отобьемся в случае чего; да и скверной шуткой это было бы со стороны халифа…» И он зашагал еще быстрее по дворам, залам и переходам. И вдруг встал как вкопанный. Посреди комнаты стояла медная статуя красавицы странного телосложения, а вокруг нее — изваяния ее прислужниц, поменьше. «Это кто?» — осипшим голосом спросил Муизз ад-Дауля. «Индийский идол, называется Шугал, захвачен в набеге». — «Слушай, я в нее просто влюбился! — воскликнул султан. —  Я, конечно, человек строгих нравов и стараюсь не покупать невольниц, но будь она живой невольницей, я на месте заплатил бы за нее сто тысяч золотых! Нет, я попрошу халифа подарить ее мне и поставлю в своих покоях, чтобы я мог смотреть на нее день-деньской!» — «Не вздумай, господин, — замахал руками секретарь, — мало того, что тебя обвинят в ребячестве — еще и скажут, что ты скверный мусульманин!» Муизз ад-Дауля окончательно расстроился, но смирился и дальнейший путь по дворцу пролетел почти бегом, ничего не рассматривая. Покинув халифские палаты и вновь окруженный своей охраной, он улыбнулся и сказал: «Нет, все-таки мне нравится наш халиф — ведь желай он меня прикончить, сегодня ему это ничего не стоило бы!» Но по статуе вздыхал еще много дней.  
 
По старым обычаям, перед тем как халиф вставал на молитву, в его дворце били в барабан. Больше никому такого права не давалось — разве что наследнику, и то только в походе, вдали от Багдада. Но Муиззу ад-Дауля этот обычай страшно понравился, и он начал упрашивать аль-Мути поделиться с ним этой честью: пусть и в его султанском дворце перед молитвами бьют в барабан! ну хотя бы перед дневными! Неожиданно халиф уперся: по крайней мере вопросы обрядовые он хотел сохранить за собою. Тогда Муизз ад-Дауля плюнул и перенес свой дворец к самой городской стене, к казармам, и велел барабанщикам делать их дело. «Ну я же сказал!» — возмутился аль-Мути. «Ах, государь, — развел руками султан, — ну слушай, какая же казарма без барабана? Ребята не поймут!» Халифу пришлось смириться.
 
 
Новая власть
 
Ибн Ширзад уцелел — на Буида произвела впечатление храбрость этого чиновника в бою (хотя когда пленного впервые к нему привели, Ахмад покачал головою и сказал: «Чудно! Борода у него как у торговца, а не как у сановника!»). Везирского звания он при новом халифе лишился, но был назначен на гробовую должность главного сборщика налогов. Сбор налогов тоже требовал затрат, денег у Ибн Ширзада не было, но он, не долго думая, попросил их в долг у султана. «Идет, — ответил Муизз ад-Дауля, — но всякое доверие имеет пределы: отдай мне в заложники своего брата». Ибн Ширзад охотно согласился, получил деньги и исчез. Объявился он, разумеется, в Мосуле, но и храбрых воинов, и жадных казнокрадов, и предателей у Насра ад-Дауля хватало своих, и бывшего везира он велел ослепить так же, как ослепили халифа.
 
Для султана все это было очень некстати. Дейлемиты своего вождя любили, но жалованье им все равно надо было платить — едва не начался бунт. Денег не было — казна опустела еще в предыдущие царствования, а изрядную часть захваченных земель Муизз раздарил своим воеводам, так что налогообложению они не подлежали; с его собственных султанских земель, разумеется, в казну тоже ничего не шло. Так что откупные соглашения вроде того, что было заключено с аль-Бариди, оказались единственным выходом. Подати выжимали вдвойне и втройне; дейлемиты по привычке считали Багдад богатым городом, то есть если у жителей нет денег — значит, они их прячут. Спрятанное заставляли открывать обычными разбойничьими способами; больше того, прошел слух, что у Муизза ад-Дауля есть чудесная персидская змея — она умеет находить клады и жалит тех, кто их закопал. Хозяйство пошло кувырком, поля не орошались, каналы и шлюзы выходили из строя, так что дело кое-где кончилось наводнением и последующей засухой. Воины стали получать жалованье землей, а не серебром. В полученный надел они не вкладывались, приказывали управляющим выжать из земли все, что можно, а истощив ее в два года, шли к главнокомандующему и требовали выделить им новый надел взамен «неплодородного». Без дела они не стояли — на втором же году багдадского правления, получив с аль-Бариди все, что можно было получить по-хорошему, Муизз ад-Дауля пошел на них походом и разгромил окончательно.
 
Наср ад-Дауля из Мосула с ужасом наблюдал все это безобразие. Он даже двинул войска на Багдад — и был разбит, но в очередной раз уцелел; еще почти двадцать лет он пытался выломать свое княжество из-под новой власти, пока не был схвачен и заточен собственным сыном. Наследники его перегрызлись, княжество распалось, последние Хамданиды его ветви служили наемными воеводами кто в Ираке, кто в Сирии, кто в Египте.
 
Со временем дела несколько наладились — Муизз ад-Дауля и его братья так и не стали хорошими хозяйственниками, но в следующем поколении выдвинулся племянник Ахмада и сын Хасана, принявший титул Адуд ад-Дауля. Он оказался не только долговечным, но и дельным правителем, успешно воевал и на востоке и на западе, его признавал византийский кесарь, но главное — он всерьез занялся внутренними делами. Строились плотины, пролагались каналы, был восстановлен пролежавший много лет в руинах Багдад. Сам Адуд ад-Дауля этот город терпеть не мог, но обеспечил столицу халифов рынками, мостами, мечетями и огромным госпиталем с медицинским училищем при нем. Жалование вновь стало платиться деньгами, а не землею, ввелась единая налоговая ставка, была возрождена так называемая «почта», то есть служба безопасности — и соглядатайское дело вернулось на тот уровень, на каком в последний раз было при аль-Мутадиде. Это сработало: разбой на дорогах, в том числе на пути паломничества, где грабители ходили уже целыми войсками, был прекращен. Но жить Адуд ад-Дауля предпочитал в персидском Ширазе, и даже принял древний титул Царя царей. Там он собрал вокруг себя ученый и вольнодумный двор, не уступавший двору эмира Алеппо, — именно здесь прожил последние годы Лжепророк аль-Мутанабби. Адуд ад-Дауля умер в 983 году, и вскоре все пошло по-прежнему, как при его отце и дядьях…
 
Халифы оставались в Багдаде, очень разные по характеру и судьбам. Были веселые  удальцы, вроде ат-Таи (он держал при себе большого оленя, признававшего только своего богатыря-хозяина, а всех остальных бодавшего; пришлось нанять плотника, который тайком от халифа спилил зверю рога); были смирные благочестивцы, вроде аль-Кадира, раздававшего бедным две трети своего халифского довольствия и сочинявшего богословские трактаты; были обжоры, безумцы, книгочеи, поэты и развратники. Но государей больше не было. И когда сбылся страшный сон халифа аль-Васика и монголы казнили последнего законного Аббасида почетной бескровной казнью, закатав в ковер и удавив, даже они, кажется, пребывали в уверенности, что убивают не арабского царя, а опасного колдуна или жреца.
 
Впоследствии династию несколько раз пытались возродить: очередной мятежный эмир подыскивал уцелевших Аббасидов, чтобы у него был свой халиф (среди таких самодельных претендентов попадались даже негры). Но ничего не вышло: халифами были Омейады в Испании, Фатимиды в Египте, наконец, Османы в Стамбуле — но не потомки Аббаса.
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Цидас
Живет здесь
*****


Привидение Ципор

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2090
Re: Аббасидские байки
« Ответить #164 В: 09/28/09 в 07:19:40 »
Цитировать » Править

он держал при себе большого оленя, признававшего только своего богатыря-хозяина, а всех остальных бодавшего; пришлось нанять плотника, который тайком от халифа спилил зверю рога
 
а головы потом никому не отпилили? Smiley
Зарегистрирован

"Идеальный кот, объясненный словами, не есть идеальный кот"(c) Башня Рован
Страниц: 1 ... 9 10 11 12  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать

« Предыдущая тема | Следующая тема »

Удел Могултая
YaBB © 2000-2001,
Xnull. All Rights Reserved.