Сайт Архив WWW-Dosk
Удел МогултаяДобро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите:
Вход || Регистрация.
04/03/20 в 19:09:56

Главная » Новое » Помощь » Поиск » Участники » Вход
Удел Могултая « Но дней минувших анекдоты... »


   Удел Могултая
   Вавилонская Башня
   Поучительные рассказы и назидательные истории
   Но дней минувших анекдоты...
« Предыдущая тема | Следующая тема »
Страниц: 1  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать
   Автор  Тема: Но дней минувших анекдоты...  (Прочитано 10941 раз)
Guest is IGNORING messages from: .
Oetavnis
Завсегдатай
****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 189
Но дней минувших анекдоты...
« В: 03/08/09 в 21:37:05 »
Цитировать » Править

В старые времена анекдоты были не такими, как сейчас - упор делался на остроумное, а не на смешное. Несмотря на древность, они не перестали быть яркими и запоминающимися историями. Так что настало время мне сдуть пыль с книжки «Музей остроумия», изданной в Беларуси в прошлом тысячелетии, пусть даже ближе к концу оного, и приступить к выкладыванию на форум извлечений из неё.
 
Начнём с Римской империи.
 
Вначале римский император Тиберий долго отказывался от власти, ссылаясь на то, что это ему непосильно и тягостно. Однако же он не забыл окружить себя почетной стражей и взять в руки регалии. При этом сенат оставался в тягостном неведении из-аа двусмысленных заявлений Тиберия. И когда он появился перед сенаторами в Курии (место заседаний), то среди нестройного шума просьб раздался голос: «Правь или уходи!». Затем кто-то добавил: «Иные медлят делать то, что обещали, а ты медлишь обещать то, что уже сделал!».
 
По заведенной традиции Диоген Родосский, грамматик, свои ученые беседы устраивал только по субботам, в остальное же время решительно никого не принимал. Тиберию довелось посетить Родос, и он направился к дому грамматика, чтобы послушать его. Однако прием уже закончился, все разошлись, поэтому Диоген не вышел к гостю, а передал через раба приглашение прийти через семь дней. Некоторое время спустя родосский ученый оказался в Риме и первым делом последовал во дворец императора, чтобы приветствовать его. Узнав, кто просит аудиенции, Тиберий сказал: «Передайте Диогену, что я приму его через семь лет!».
 
Некто досаждал Тиберию письмами, в которых называл людей, плохо говоривших об императоре. Но Тиберий отмахнулся: «За слова нечего наказывать, достаточно, что нам никто не может причинить зла».
 
Сенека, видя, что император Нерон, боявшийся за власть и собственную жизнь, без разбора казнит римлян по малейшему подозрению, попытался образумить его. Нерон же привел в ответ слова Калигулы: «Пусть меня ненавидят, но только б боялись!».
— Напрасно, Нерон, ты множишь число казней, тебе все равно не удастся убить того, кто займет твое место,— бесстрашно заключил Сенека.
 
Гальба славился красноречием, но был весьма отталкивающей наружности. По этому поводу один из сенаторов заметил: «Талант Гальбы выбрал себе дурное помещение».
 
Представители от граждан Рима возвестили Веспасиану, что ему на общественный счет решено воздвигнуть грандиозный памятник, который будет стоить немалых денег. Император протянул ладонь и изрек: «Воздвигайте немедленно — вот готовый постамент для вашей статуи!».
 
Проситель преклонных лет никак не мог добиться милости у императора Адриана. Тогда он покрасил свои седые волосы и, приняв другой облик, вновь появился на аудиенции. Однако император узнал его, но не подал виду и сказал: «Напрасно просишь об этом: я уже отказал твоему отцу».
 
Александр Север славился щедростью, одаривая всех приходивших к нему с просьбами. Тому, кто ничего не просил, он говорил: «Ты, видимо, хочешь сделать меня своим должником».
 
Гладиатор, сражавшийся с быком на цирковой арене, в десятый раз пытался нанести смертельный удар животному и опять не достиг цели. Присутствовавший на зрелище император Галлиен приказал послать ему венок. Слыша, как зрители вокруг стали роптать, он велел глашатаю громогласно обнародовать объяснение своему поступку: «Столько раз промахнуться по быку очень нелегко!».
 
Император Аврелиан безуспешно осаждал город Тис, жители которого отбивали приступы вражеского войска с большим уроном для римлян. Это вывело императора из себя и он клятвенно вскричал: «Раз так — собаки живой в городе не оставлю!». Такая угроза весьма приободрила наступавших воинов, возмечтавших о грабеже, и привело в уныние осажденных. Вскоре в лагерь Аврелиана пробрался один горожанин, который указал уязвимое место в обороне, и римляне ворвались в город. Но вместо расправы над жителями император приказал повесить предателя. Когда же воинство напомнило о его обещании, Аврелиан ответил:
— Да, я помню, — и повелел: — Изловить всех собак в Тисе и уничтожить!
 
Оракул предсказал Диоклетиану, что он станет императором, убив на охоте кабана. И вот поверивший прорицателю претендент на высокое звание принялся охотиться, пронизывая копьем всех животных этой породы, какие только ни попадались ему в лесах и болотах. Видя затем, что императорский титул достается то одному, то другому, но только не ему, Диоклетиан с горечью воскликнул: «Кажется, я убиваю кабанов, а едят их другие!».
 
Добившийся наконец долгожданного первого места под солнцем, Диоклетиан принялся энергично пользоваться властью и, стремясь наверстать упущенное, довел ее до абсолютно неограниченного уровня. Одна за другой следовали реформы во имя укрепления Рима, все пришло в движение. Казалось, вот-вот возродится его былое величие и удастся избежать обидной клички «древний», как вдруг император утратил интерес к государственным делам, отрекся от всех титулов и, вкушая сладость частной жизни и философского спокойствия, всецело отдался выращиванию фруктов и овощей.
Империя зашаталась, лишившись твердой руки. Выручить ее взялся старый друг самоустранившегося властителя Максимин. Он спешно прибыл в садово-огородную обитель экс-императора и принялся уговаривать его.
— Мой друг, — ответил Диоклетиан, — внимательно посмотри на возделанное моими руками — вначале на государство, а теперь вон на ту капусту...
 
После убийства Цезаря Антоний забрал из его дома 25 миллионов драхм, которые предназначались для раздачи народу. Когда молодой Октавиан, еще не имевший никаких должностей, потребовал исполнить волю покойного Цезаря, Антоний посоветовал ему забыть об этих деньгах. Октавиан сообразил, что жадность Антония ему на руку. Недолго раздумывая, он продал свое имущество, а также доставшееся ему в наследство от Цезаря и раздал римлянам обещанные деньги. Так Октавиан завоевал популярность, а Антоний утратил ее.
 
Октавиан Август говорил: «Кто домогается малых выгод ценой больших опасностей, тот подобен рыболову, удящему рыбу на золотой крючок: оторвись крючок — и никакая добыча не возместит потери».
 
Октавиан триумфатором въезжал в Рим после победы над Антонием, приветствуемый огромной толпой. На одной из улиц к его колеснице пробился какой-то гражданин, который поднес императору ворона, умевшего говорить: «Да здравствует Октавиан, победитель, император!». Удивленный Октавиан тут же предложил 20 тысяч сестерциев за птицу. Но в это время к нему протиснулся другой торговец, также с говорящим вороном.
— Ну что же, послушаем и твоего,— решил Октавиан, и ворон прокричал: «Да здравствует Антоний, победитель, император!».
— О, боги! Я взял не ту птицу! — простонал в ужасе незадачливый дрессировщик.
— Ничего,— успокоил его император,— птица будет напоминать нам о нашей победе,— и велел разделить между обоими владельцами названную первоначально сумму.
 
Август, услышав, как один из его солдат похваляется шрамом на лбу от камня, выпущенного из пращи, сказал: «Следующий раз, когда будешь бежать с поля сражения, беги без оглядки!».
 
Во время представления в цирке Август обратил внимание на какого-то патриция, который без смущения закусывал, обильно запивая пищу вином. Император передал через приближенных свое неудовольствие нарушителю приличия:
— Я, если захочу обедать, удаляюсь к себе.  
На это замечание последовал такой ответ:  
– Тебе, император, нечего бояться потерять место.
 
Однажды Август, обедая у одного своего близкого знакомого по имени Тороний Флакк, до слез растрогался пением хора, состоявшего из рабов хозяина. В знак признательности император наградил каждого певца меркой зерна, хотя в подобных случаях не скупился на деньги. Через несколько дней Август вновь оказался у Флакка, однако на этот раз обед прошел без песнопений.
— Где же хористы? — спросил император.
— Они на мельнице, мелют ваш хлеб,— ответил хозяин.
 
Философ Афинодор, древний старец, пригласил Августа к себе домой, и тот пришел. Афинодор дал высокому гостю свой прощальный совет: «Октавиан, если впадешь во гнев, то ничего не говори и не предпринимай, пока не произнесешь про себя все двадцать четыре буквы азбуки».
 
Каждый раз, когда Август выходил из своего дома, его неизменно встречал какой-то грек, который преподносил ему хвалебные оды. Однако император и не помышлял награждать бедного стихотворца. Но вот однажды, вновь столкнувшись с ним, Август на ходу сочинил эпиграмму в адрес незадачливого поэта и вручил ему. Тот прочел ее вслух и стал усердно расхваливать, а затем приблизившись к императору, открыл свой маленький кошелек, вытащил оттуда несколько мелких монет и, протянув их коронованному автору, произнес: «О, Божественный! Будь у меня достаточно денег, я бы одарил тебя более достойно!». Все вокруг рассмеялись, а императору ничего не оставалось делать, как выдать поэту приличную сумму.
 
На одном приеме несколько знатных молодых римлян стали шумно разговаривать, не обращая внимания на присутствие императора. Тогда Август обратился к ним: «Послушайте, юноши, старика, которого юношей слушали старики!».
 
« Изменён в : 03/08/09 в 21:45:04 пользователем: Oetavnis » Зарегистрирован
Oetavnis
Завсегдатай
****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 189
Re: Но дней минувших анекдоты...
« Ответить #1 В: 03/10/09 в 19:41:04 »
Цитировать » Править

Теперь Римская республика. Впрочем, некоторые из них широко известны.
 
Вскоре после того, как Ромул основал Рим, Вечный город подвергся нападению сабинян. Дочь начальника охраны Капитолия — Тарпия, польстившись на золотые запястья, которые носили осаждавшие, тайно сговорилась с Татием, их предводителем, что ночью откроет ворота. После того как сабиняне благодаря этому предательству оказались в Капитолии, явилась Тарпия и потребовала вознаграждения. Воины, собравшись вокруг, стали спрашивать ее, что же она желает получить. «То,— отвечала она,— что вы носите на левой руке». Татий, обращаясь к воинам, воскликнул: «Так не поскупимся ничем из того, что на этой руке!». Он первый швырнул в нее запястье, а следом щит. Его соплеменники последовали этому примеру, и, заваленная тяжестью золота и щитов, Тарпия погибла.
Как сказал некогда Антигон: «Любят тех, кто собирается предавать, но ненавидят уже предавших».
 
Вторгшись в земли Рима, галлы захватили и Вечный город, кроме Капитолия, который они долго осаждали. Однажды варвары едва не добились успеха, пробравшись ночью по круче на стены, в то время как стража благодушествовала во сне. Но тогда этот последний оплот Рима был спасен, как известно, гусями, вовремя поднявшими тревогу. Шло время. Осажденные и осаждавшие вскоре стали терпеть острую нужду в продовольствии и потому решили пойти на переговоры. Бренн, предводитель варваров, и военный трибун Рима Сульпиций договорились, что, получив от римлян откуп — тысячу фунтов золота, галльские войска немедленно покинут пределы Рима.
Принесли весы, и осажденная сторона приступила к выполнению обязательств. Но тут блеск золота возбудил жадность в душах варваров, и они, чтобы заполучить больше, принялись вначале незаметно, а затем и явно наклонять чашу весов. Когда римляне стали протестовать, Бренн снял свой меч вместе с поясом и швырнул на весы.
— Что это значит? — спросил Сульпиций.
— Горе побежденным, вот что! — отозвался Бренн.
Но в это время появилось римское войско во главе с Камиллом, которого сенат наделил чрезвычайными полномочиями для спасения отечества. Камилл сбросил золото с весов и произнес, обращаясь к галлам:
— Мы спасем Рим не золотом, а железом!
 
К Пирру, готовому отдать приказ о походе на Италию, подошел его советник Киней и спросил:
— Царь, что мы будем делать, когда завладеем Италией?
— Отправимся в Сицилию.
— А когда она окажется в наших руках, чем тогда займемся?
— Это будет началом великих дел, ибо нас ожидает Африка, мы возьмем Карфаген!
— Да, неплохо было бы вернуть нам и Македонию, укрепиться во всей Элладе,— продолжал разговор Киней.— Но когда и это сбудется, что тогда?
— Тогда, любезнейший, будет у нас полный досуг, каждодневные пиры и приятные беседы.
И тут Киней прямо вопросил:
– Так что нам мешает обратиться тут же к приятному времяпровождению? Зачем ценой многих лишений и опасностей, проливая кровь свою и чужую, добиваться того, что уже сейчас в нашем распоряжении?
Пирр после этих слов заметно погрустнел, однако жажда славы превозмогла, и вскоре поход начался.
 
В лагерь самнитов прибыл римский посол Гай Фабриций, чтобы вести переговоры о пленниках. Пирр хотел одарить его золотом, но тот, хотя и был бедным человеком, отказался. Тогда царь решил поразить его зрелищем боевого слона, поскольку римляне не знали этих животных. Накануне очередной встречи слон огромных размеров был скрыт за занавесом позади скамей, на которых должны были сидеть римские послы. Едва только начались переговоры, как по знаку, данному Пирром, занавес пал, и слон, протянув хобот над головой Гая Фабриция, издал ужасный трубный звук. Однако Фабриций, спокойно улыбнувшись, сказал: «Право, облик этого животного смутил меня сегодня не более, чем блеск вчерашнего золота».
 
После того как во время вторжения Ганнибала в земли Рима карфагенянами был захвачен Тарент, остатки его защитников вместе с предводителем Марком Ливием укрылись в цитадели. Не предпринимая никаких активных действий, они отсиделись там до прихода Фабия Максима, военачальника римлян, который освободил город. Жители приветствовали Фабия как победителя. Ливий же энергично протестовал против этого, заявляя, что взятием Тарента войска Рима обязаны ему, а не Фабию. «Ты прав! — со смехом подтвердил Фабий. — Не будь город тобой потерян, я бы его не взял».
 
В окрестностях Канузия между войсками Марцелла и Ганнибала произошел затяжной бой, в котором римляне вначале понесли большой урон, оказавшись на грани поражения. Отступив в лагерь, Марцелл собрал воинов и обратился к ним: «Я вижу римское оружие, но не вижу ни одного римлянина!». Воины на коленях стали просить прощения за свои неудачные действия. «Я могу простить только победителей, — отвечал им Марцелл, — но не побежденных. Завтра я снова поведу вас в бой, чтобы граждане Рима сначала узнали весть о победе и лишь потом — о позоре».
 
Когда сенат после долгих колебаний постановил выдать Сципиону Африканскому деньги для военных нужд, день уже клонился к закату, и квесторы (должностные лица, ведавшие финансами Рима) не пожелали так поздно отпирать двери казнохранилища. «Тогда, — решительно сказал прославленный консул, — отопру сам, ибо оно закрыто потому, что это я его наполнил!». (После победоносных походов Сципион возвратился с богатой добычей.)
 
Войска Луция Сципиона — брата Сципиона Африканского — прибыли в Азию, где им предстояло сражаться против царя Антиоха Великого. Антиох, предчувствуя поражение, прислал послов для переговоров о мире, но полководец ответил им: «Надо было раньше, а не тогда, когда седло и узда уже готовы».
 
Противником Сципиона Африканского в сенате стал Марк Катон Старший, который обвинял его в непомерной трате средств. Катон был широко известен своим скромным образом жизни и удивительной бережливостью. Когда в период тяжких войн римский народ потребовал «хлеба и зрелищ», он пристыдил сограждан: «Тяжелая задача говорить с желудком, у которого нет ушей».
 
Многие римляне удивлялись тому, что нередко недостойным и ничтожным воздвигают статуи, между тем как о памятнике Катону и не помышляют. Узнав об этом, Катон заметил: «Пусть лучше люди спрашивают, почему Катону нет памятника, нежели — почему ему стоит памятник».
 
Аппий Клавдий, конкурент Сципиона Младшего в борьбе за цензорство (одна из высоких должностей в Риме), хвастливо заявлял, что знает каждого римского гражданина и приветствует по имени, в то время как Сципион почти никого не помнит. На это будущий покоритель Карфагена ответил: «Ты прав, ибо я стараюсь не о том, чтобы всех знать, а о том, чтобы меня все знали».
 
Сципиону показали щит красивой работы, и вот что он сказал по этому поводу: «Римлянин обязан полагаться не на левую, а на правую руку».
 
Павел Эмилий, приняв командование над войсками, сражавшимися в Македонии, обнаружил в римском воинстве полное отсутствие порядка. Среди мер, принятых полководцем по укреплению дисциплины, была такая: ночной страже предписывалось нести караул без всякого оружия. Лишенные возможности защищаться, караульные в страхе перед появлением неприятеля и не помышляли о сне.
 
Рассказывают, что Гай Гракх нередко во время своей речи терял самообладание и распалялся до того, что начинал кричать и браниться, в конце концов сбивался и умолкал. Чтобы избавиться от такой неприятности, он стал брать с собой раба Лициния, который становился позади оратора со свирелью в руках. Как только Гай начинал выходить из себя и повышал голос, Лициний издавал тихий и нежный звук. Народный трибун тут же убавлял свои страсти и успокаивался.
 
За храбрость, проявленную в битве с кимврами, Гай Марий пожаловал римские вольности тысяче киммерийцев, союзников римлян. Это вызвало негодование у сената. Тогда консул заявил: «Из-за звона оружия я не слышал голоса законов».
 
Наслаждения и роскошь, в которые погрузился Луций Лукулл, отстранившись от государственных дел, вызывали резкие нарекания Помпея. Как-то зимой Помпей серьезно захворал, и врач предписал ему съесть дрозда. Но в эту пору достать такую птицу было невозможно. Один из друзей Помпея вспомнил, что дроздов круглый год откармливают у Лукулла. В ответ на это больной яростно запротестовал: «Значит, жизнь Помпея зависит от прихотей Лукулла?!». И, пренебрегши советами, стал употреблять обычную пищу.
 
Когда на Рим обрушился голод, Помпей был поставлен начальником над снабжением и наделен широкими полномочиями на суше и на море. Организовав как следует дело, он собрал значительные запасы хлеба в заморских провинциях и стал отправляться в путь. Но вдруг началась сильная буря. Кормчие отказались сниматься с якоря. Тогда Помпей первым вскочил на борт. Приказав отчаливать, он воскликнул: «Мне велено плыть, а не жить!». Счастье сопутствовало отваге, и суда благополучно добрались в голодавший Рим.
 
Катон блестяще владел ораторским искусством, но во время дружеских встреч обычно сидел молча. Однажды его упрекнули:
— Катон, люди порицают твое молчание.
— Лишь бы они не порицали мою жизнь,— отвечал тот.— Я говорю лишь тогда, когда убежден, что молчать нет смысла.
 
Однажды Катон, отказавшись выставить свою кандида туру на должность трибуна, отправился в Луканию, где собирался благородно и с пользой провести свой досуг в обществе друзей-философов. Дорогой ему встретился большой караван вьючных животных, нагруженных всевозможной утварью и богатыми припасами, который сопровождала немалая толпа слуг. Катону сказали, что это Метелл Непот следует в Рим, чтобы добиваться должности народного трибуна. Катон молча разглядывал это шествие, возглавляемое будущим кандидатом народа, потом воскликнул: «Возвращаемся в Рим!». На недоуменные вопросы своих спутников он ответил: «Метелл своим безрассудством опасен уже сам по себе, а появившись в Риме по замыслу Помпея, домогающегося единовластия, он станет трижды опасен. Надо одолеть этого человека и самому стать трибуном!».
 
В те времена, когда заговоры против республики возникали один за другим, Катон вел бескомпромиссную борьбу с узурпаторами. Не без основания уличал он Цезаря в стремлении к захвату власти и, зная его выдающиеся качества, предупреждал: «Цезарь один из всех берется за государственный переворот трезвым». Тот, также зная достоинства Катона, использовал любую возможность, чтобы дискредитировать народного трибуна.
 
Известность еще только приближалась к Марку Туллию Цицерону, когда он, набираясь знаний и опыта, совершал путешествие по Элладе, где встречался с философами и риторами. На Родосе он посетил оратора Аполлония, и тот, не зная языка римлян, попросил его произнести речь по-гречески. Цицерон, посчитав это удобным случаем обнаружить изъяны в своем искусстве, с удовольствием согласился. Едва отзвучали последние слова, как слушатели принялись расхваливать его. Только Аполлоний молчал и, как видно, размышлял о чем-то печальном. Цицерон встревожился, но родосский оратор ободряюще улыбнулся ему: «Ты достоин похвалы, Цицерон, и искусство твое восхищает. Но мне больно за Грецию, чьи преимущества и последняя слава — образованность и красноречие — по твоей вине также уходят к римлянам».
 
Как-то Метелл Непот упрекнул Цицерона:
— Ты больше погубил людей, выступая свидетелем, нежели спас в качестве защитника.
Цицерон ответил:
— Следовательно, я — человек скорее надежный, чем красноречивый.
 
Непот соорудил над могилой своего покойного учителя риторика Деодота памятник с каменным изваянием ворона. (Ворон считался символом рассудительности и осторожности.) Цицерон заметил по этому поводу: «Все соответствует: ритор научил Метелла порхать, а не говорить».
 
Цицерон потребовал в суд Котту Попилия, чтобы снять свидетельские показания. Попилий очень стремился стать правоведом, однако мыслительные способности имел весьма ограниченные. На поставленный Цицероном вопрос он, ни на секунду не задумавшись, заявил:
— Ничего не знаю!
— Да ведь не о римском праве я тебя спрашиваю, Котта! — со смехом воскликнул Цицерон.
 
Видя, что Фавст, сын покойного диктатора Суллы, вывесил объявление о продаже своего имущества в счет долгов, Цицерон с удовольствием отметил: «Вот эти объявления читать куда приятнее, чем объявления его папаши о проскрипциях!» (Проскрипции — списки лиц, объявленных вне закона.)
 
Во время прений в сенате консул Луций Филипп, недовольный тем, какое они приняли направление, вспылил и стал кричать, что сенаторов давно пора заменить. Марк Красс ответил ему резкой репликой, указав на его недостойное поведение, и тогда Филипп, окончательно выйдя из себя, велел ликторам схватить протестующего сенатора. Красе оттолкнул служителей и воскликнул, обращаясь к Филиппу:
 «В моих глазах ты больше не консул, потому, что в твоих – я больше не сенатор!».
 
Впоследствии Цицерон, выступая перед народом, с похвалой отозвался об этом поступке Красса. Однако спустя некоторое время он уже произносил перед народом иные слова — слова порицания. Когда Красс упрекнул его: «Не с этого ли самого места ты превозносил меня на днях?», Цицерон отпарировал: «Я всего лишь упражнялся в искусстве рассуждать о недостойных предметах!».
 
Между Крассом и Цицероном не раз вспыхивали словесные перепалки, в которых неизменным победителем выходил Цицерон. Поэтому Красс решил, что в его лице лучше иметь приятеля, нежели врага. Однажды, когда они встретились на Форуме, Красс приветливо поздоровался с Цицероном и спросил, нельзя ли у него отобедать. Тот охотно пошел на сближение и пригласил Красса домой. Несколько дней спустя друзья обратились к знаменитому сенатору от имени Ватиния, также желавшего примирения. «Как? — вскричал Цицерон.— Ватиний тоже хочет пристроиться к моему обеду?».
 
Цезарь, стремясь укрепить свою популярность у народа, внес законопроект о разделе кампанских земель между воинами, чем вызвал сильное негодование сената. Один из старейших сенаторов Луций Гелий встал и заявил, что, пока он жив, не бывать этому. Цицерон тут же вставил: «Погодите! Не так уж велика отсрочка, на которую указует Гелий!».
 
Когда вражда между Цезарем и Помпеем вылилась в междоусобную войну, Цицерон оказался в страшном смятении, не зная, чью принять сторону. В одном из своих писем он писал по этому поводу: «От кого бежать — мне ясно, но не ясно — к кому».
 
Перейдя после долгих колебаний к Помпею, Цицерон вскоре пожалел об этом. Даже Катон, верный союзник Помпея, сказал ему: «Безрассудно сделался ты, Цицерон, врагом Цезаря и так же безрассудно разделишь с нами великую опасность».
 
Услышав однажды, как некий римлянин жаловался, что, убегая к Помпею, второпях оставил своего коня, Цицерон заметил: «О коне ты позаботился лучше, чем о себе!».
 
Цицерон возвратился в Рим, рассчитывая на милосердие Цезаря, и получил его. Ведя теперь образ жизни более спокойный, он иногда все же смело высказывал взгляды на окружающее, блистая прежним остроумием. Когда после победы над Помпеем Цезарь повелел с честью восстановить все поверженные статуи этого полководца, Цицерон сказал: «Восстанавливая статуи Помпея, Цезарь укрепляет свои собственные».
 
В молодости, скрываясь от преследований Суллы, Цезарь вынужден был искать убежище за пределами Рима. Однажды, плывя по морю, он попал в руки пиратов, потребовавших с него выкуп в двадцать талантов. В ответ Цезарь рассмеялся — дескать, они не знают, кого захватили, и сам предложил им пятьдесят талантов. Отправив своих слуг за деньгами, он остался среди пиратов заложником, но вел себя так высокомерно, будто они — его подневольные. Нередко Цезарь забавлялся, читая им поэмы и ученые трактаты, а когда иные из них пытались улизнуть, обзывал их неучами и варварами, грозился наказать. Пираты терпеливо дожидались выкупа и воспринимали это как шутку. Но вот обещанные таланты прибыли. Цезарь, оказавшись на свободе, поспешил в ближайший город Милет, где снарядил суда, и неожиданно напал на пиратов. Он сдержал свое слово, казнив в первую очередь тех, кто не внимал его ученым словам.
 
Когда за огромные долги распродавали имущество аристократа, Цезарь приказал купить себе его подушку. На удивленные вопросы друзей он ответил: «Нельзя упустить эту чудесную подушку, на которой можно спокойно спать, имея такие долги».
 
После смерти верховного понтифика (жреца) Метелла этой должности стали домогаться многие из могущественных людей Рима. Цезарь также выставил свою кандидатуру. Отправляясь на выборы, он сказал матери: «Сегодня, мать, ты увидишь своего сына или избранником, или изгнанником». Цезарь опередил своих маститых конкурентов.
 
Удача сопутствовала Цезарю в общественных делах, однако дома его ожидала неприятность. К его супруге Помпее пытался проникнуть Клодий, к которому Помпея также не была равнодушна. Но предприятие Клодия оказалось неудачным — он был обнаружен и за кощунство (это произошло во время праздничных таинств в честь божеств, опекающих женщин) привлечен к судебной ответственности. Цезарь немедля развелся с Помпеей. Когда ему пришлось выступать по этому делу в суде, он, к удивлению многих, заявил, что как свидетель ничего не может сказать по поводу вины Клодия.
— Но почему же ты оставил жену? — спросил обвинитель.
— Это к делу не относится,— отвечал божественный Юлий.— Жена Цезаря вне подозрений.
 
Цезарь был направлен в провинцию Испанию, которую получил в управление. Держа путь через Альпы, он проезжал какой-то заброшенный городок, населенный малочисленными варварами. Спутники вопросили Цезаря со смехом:
— Неужели и в этой дыре борются за должности, оспаривают первенство и существует знать со своими раздорами?
— Что до меня, — вполне серьезно отвечал им Цезарь, — то я предпочел бы быть первым здесь, чем вторым в Риме.
 
Во время сражения в Галлии, когда варвары напали неожиданно, Цезарь все же успел выстроить свои силы в боевой порядок. Ему подвели коня, но он отказался сесть на него, воскликнув: «Конь мне понадобится после победы, когда дело дойдет до погони. А теперь — вперед, на врага!». И он повел наступление в пешем строю.
 
Один молодой центурион за частые попойки получил от Цезаря приказ оставить лагерь.
— Как же я покажусь на родине, чем объясню мое возвращение отцу? — горевал пострадавший.
— Скажи ему,— посоветовал Цезарь,— что ты был недоволен мною.
 
Отличившихся воинов Цезарь награждал оружием, щедро украшенным золотом и серебром — не столько для красоты, сколько для того, чтобы те, как полагал он, страшились потерять такую ценную вещь.
 
Цезарь говорил: «Чем больше за мной побед, тем меньше следует полагаться на случай, ибо никакая победа не даст столько, сколько может отнять одно поражение».
 
Десятый легион, пользовавшийся особой любовью Цезаря еще со времен Галльской войны, отказался подчиняться приказам, доведенный до полного изнеможения беспрерывной службой и бесчисленными походами. Взбунтовавшиеся легионеры, несмотря на военное положение в связи с событиями в Африке, где окопались остатки помпеянцев, и со зревшим в Риме недовольством, стали требовать немедленного увольнения. Друзья советовали Цезарю применить крутые меры, но полководец не слушал их. Явившись перед легионом, он без всяких оговорок дал всем увольнение. Когда утихли возгласы ликования, Цезарь, будто собираясь еще что-то сказать, обратился к солдатам: «Граждане!» вместо обычного «Воины!». И это единственное слово мигом изменило ситуацию. Легион единодушно отказался от увольнения и тут же решил следовать за своим военачальником в Африку, хотя тот уже готов был дать передышку.
 
Цезарь, сходя с корабля на африканский берег, неожиданно споткнулся и упал, упершись руками в землю. У присутствующих промелькнула мысль о плохом предзнаменовании. Цезарь же, не поднимаясь, воскликнул: «Ты в моих руках, Африка!».
 
В первых стычках с помпеянцами Цезарю сильно досаждала нумидийская конница. Однажды внезапное нападение нумидийцев повергло в паническое бегство один из легионов, находившийся вне лагеря. Цезарь немедленно поспешил с подмогой, но остановить бегущих было не так просто. Тогда римский полководец поймал мчавшегося что есть мочи знаменосца, повернул его в обратную сторону и крикнул: «Враги вон там!».
 
Во время триумфа Цезаря в процессии несли макеты взятых им городов, сделанные из слоновой кости. Некоторое время спустя состоялось такое же шествие в честь Фабия, наместника Цезаря в Испании. Здесь также были показаны подобия завоеванных городов, но изготовленные из дерева, Хрисипп, ученый грек, созерцавший этот триумф вместе с римлянами, заметил: «Фабиевы модели – не что иное, как футляры для моделей Цезаря».
 
Коллега Цезаря по консульской должности Фабий Максим внезапно скончался, когда до истечения срока его полномочий остался всего один день. На этот день Цезарь назначил консулом Ребилия. Согласно обычаю, всякого нового консула в Риме каждый гражданин обязан был лично приветствовать. Но в этом особом случае, когда пребывание в должности исчислялось столь малым временем, все растерялись, не зная, как им поступить. Сомнения рассеял Цицерон, торопливо направившийся к дому новоиспеченного государственного мужа со словами: «Поспешим, чтобы застать Ребилия в качестве консула!».
Зарегистрирован
Oetavnis
Завсегдатай
****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 189
Re: Но дней минувших анекдоты...
« Ответить #2 В: 03/12/09 в 23:56:17 »
Цитировать » Править

Древняя Греция.
 
С незапамятных времен цифре семь придавалось какое-то особое значение. Семидневная неделя, семь чудес света, семь пядей во лбу... Что только ни объединялось в это число! Не прошли мимо этой традиции и греки, определив именно таким количеством своих первых мудрецов. Правда, эта «великолепная семерка» оказалась вскоре дополненной десятками имен, поскольку почитатели талантов никак не могли прийти к единодушному мнению, кто же наилучший? К чести мудрецов, и они не решились высказать свое мнение, что подтверждается вот такой историей. Однажды рыбаки с греческого острова Кос забросили в море сети и в ожидании улова договорились с торговцами продать им все, что будет вытащено на берег. Случилось так, что вместо рыбы в сетях оказался большой золотой треножник. Удивительный улов тут же вызвал жаркий спор между рыбаками и торговцами, поэтому, чтобы избежать потасовки, решено было обратиться к дельфийскому оракулу за советом. Ответ был таков: «Отдать тому, кто в мудрости первый». Тогда треножник отправили Фалесу Милетскому; Фалес, столь же скромный, сколь и мудрый, отослал его Бианту, тот — Хилону, затем Хилон — Питтаку, Питтак — Клеобулу, Клеобул — Периандру; наконец этот последний вручил треножник Солону. Солон же, поразмыслив, вновь отправил его в Милет. Опять получив первенство, Фалес тут же отнес треножник в Дельфы и посвятил его Аполлону.
 
Астрономом в древности мог стать всякий, поскольку еще не были изобретены специальные инструменты, умение обращаться с которыми возводило в ранг посвященных. Достаточно было поднять голову к ночному небу и продолжительнее обычного разглядывать звезды.
Вот и Фалес, оставив в стороне свои философские рассуждения, углубился однажды в созерцание светил. Неведомый и манящий мир предстал перед ним, и вдохновенный муж невольно шагнул вперед, чтобы приблизиться, как вдруг... свалился в яму. Проходившая мимо старуха помогла незадачливому астроному выбраться, сказав при этом: «Что же ты, Фалес, можешь узнать на небе, когда не видишь, что у тебя под ногами?».
 
Философу Бианту пришлось однажды плыть на корабле с людьми, о которых ходила дурная слава. Разразилась буря. Спутники Бианта стали взывать к богам. «Тише! — прикрикнул на них философ.— Чтобы боги не услышали, что вы здесь!».
 
Один купец в присутствии Питтака стал спрашивать, где ему найти честного и бескорыстного помощника. Тот посоветовал: «Не ищи с пристрастием, ибо такого в вашем деле не отыщешь».
 
В борьбе за Саламин афиняне терпели от мегарян одно поражение за другим. Наконец их воля иссякла, и они решили наказывать смертной казнью всякого, кто будет вновь призывать к войне за этот город. Тогда Солон, уроженец Саламина, решил вдохновить сограждан на новые военные усилия. Он возложил на голову венок, надеваемый обычно по поводу победы, и отправился в Народное собрание. Там Солон стал обращаться к присутствующим с волнующими элегиями о родном городе, которые так потрясли афинян, что те воспряли духом и вскоре выступили в поход, завершившийся на этот раз победой над Мегарами.
 
Из далекой Скифии в Афины к дому Солона прибыл Анахарсис, чтобы приобщиться к великой мудрости эллинов. Он попросил одного из рабов передать хозяину, что пришел Анахарсис, дабы видеть его и сделаться не только гостем, но и другом. Выслушав раба, Солон, который в это время предпочитал пребывать в одиночестве, велел передать, что друзей обычно находят у себя на родине. Анахарсис тут же ответил через раба: «Солон, ты как раз на родине — что же мешает тебе приобретать друзей?». Пораженный такой находчивостью, великий афинянин достойно встретил гостя и действительно подружился с ним.
 
Услышав, как красиво одетый человек сквернословил на улице, Пифагор сказал: «Или говори речи, соответствующие твоему платью, или оденься соответственно твоим речам».
 
Какой-то прорицатель, увидев впервые Сократа, воскликнул: «Этот человек — злодей!». Сократовы ученики, услыхав такую несправедливость, хотели было отколотить его, но философ остановил их: «Он говорит правду. По моей природе я таков. Но занятия науками меня исправили».
 
Сократ был неодолим в спорах, и побежденные им противники нередко, исчерпав свои доказательства, набрасывались на него с кулаками или таскали за волосы. Многие осмеивали и поносили его. Философ все это выдерживал стоически. Как-то, получив пинок и по обыкновению стерпев издевательство, Сократ заметил подивившемуся прохожему: «Если меня лягнул осел, стану ли я подавать на него в суд?».
 
Гетера Каллисто, встретив Сократа, насмешливо заявила ему, что стоит ей захотеть, она переманит к себе всех его друзей и учеников, а ему это сделать с ее друзьями не удастся. «Конечно,— ответил философ. — Ты ведешь их по легкому спуску, тогда как я заставляю подниматься к вершинам добродетели, что очень трудно и непривычно для многих».
 
Один расточительный человек, жалуясь на вечную нехватку денег, спросил Сократа, где можно одолжить приличную сумму. «Займи у себя, сократив свои расходы»,— посоветовал ему философ.
 
Известность Сократа была так велика, что в историю попала и его собственная супруга Ксантиппа — женщина весьма сварливого нрава. Она реально засвидетельствована историками как родоначальница типов злых жен. Сократова спутница жизни была далека от философии, но зато чрезвычайно близка к пониманию несоответствия скудных доходов мужа его популярности. Однако мысль Сократа пребывала в ином измерении. Однажды вечером, когда Сократ после затянувшихся ученых бесед возвращался домой, Ксантиппа встретила его гневной бранью, а затем окатила водой. «Что и следовало ожидать, — невозмутимо пояснил философ сопровождавшим его ученикам.— Вначале гром, а потом дождь».
 
Как-то на рынке Ксантиппа накинулась на Сократа с кулаками. Друзья стали призывать его к должному отпору. «Зачем? — возразил философ. — Чтобы мы дрались, а вы подбадривали: "Так ее, Сократ! Так его, Ксантиппа!"?».
 
Полководец Алкивиад из тщеславных побуждений послал Сократу к празднику богатые подарки. Польщенная вниманием знаменитого человека, а еще более обрадованная привалившему добру, Ксантиппа стала уговаривать супруга принять подношение. Однако Сократ решил так: «Пусть наше честолюбие не уступит Алкивиадову, потому мы откажемся от этого».
 
По обвинению в непочитании богов Сократа приговорили к смертной казни. Он был заключен в тюрьму, где ему предстояло выпить чашу цикуты (яда). Один из друзей, навестивший философа накануне этого печального события, предложил ему свой роскошный плащ, чтобы хоть чем-то скрасить кончину. «Зачем, — возразил Сократ.— Неужели мой собственный плащ годился лишь для жизни, а для смерти непригоден?».
 
Сократ уже готов был принять цикуту, когда к нему впустили Ксантиппу. Она заливалась слезами, взирая в последний раз на своего мужа, и все повторяла: «Ты умираешь безвинно». Сократ наконец не выдержал и ответил: «А ты хотела, чтобы я умер виновным?».
 
Аристиппа, подобно другим последователям Сократа, привлекли к судебной ответственности, однако оратор, защищавший его, сумел выиграть процесс, а после этого спросил:
— Что же все-таки хорошего сделал тебе Сократ?
— Благодаря ему все, сказанное тобой в мою пользу на этом судилище, было правдой,— ответил Аристипп.
 
На улице к Аристиппу пристал с бранью какой-то прохожий. Философ тут же повернулся и пошел прочь, не отвечая на непристойные слова. Скандалист удивился и крикнул вдогонку :
— Почему ты уходишь, ничего не говоря?
— Потому, что ты имеешь право ругаться, а я — не слушать,— раздался ответ удалявшегося Аристиппа.
 
Говорят, что если воробьи устраивают свои жилища прямо под орлиным гнездом, то грозная царь-птица не трогает своих сожителей, даже покровительствует им, хотя в то же время хладнокровно истребляет всех прочих воробьиных родственников, проживающих в отдалении. Это явление, видимо, было известно Аристиппу. Чем иначе можно объяснить тот факт, что он бесстрашно прибыл к тирану Дионисию, властвовавшему в Сиракузах, и...
— Мне нужны деньги! — прямо с порога заявил тирану гость.
— Но я слышал,— изумился тот,— что последователи Сократа не нуждаются ни в чем.
— А ты дай мне денег — и мы тут же разрешим этот вопрос.
— Хорошо, но сначала поясни, почему это мудрецы толкутся у порогов богачей, а не наоборот?
— Потому,— отвечал философ, — что первые знают, что им надо, а вторые — нет.
Дионисий велел отсчитать просителю достаточную сумму, и удовлетворенный Аристипп тут же изложил свой философский принцип:
— Вот теперь я действительно ни в чем не нуждаюсь!
 
— Аристипп,— обратился однажды к философу Дионисий.— Придумай мне какое-нибудь мудрое изречение.
— Удивительно и смешно! — воскликнул тот.— Ты у меня учишься, как говорить, но сам поучаешь меня, когда надо говорить.
Тиран вскипел и приказал Аристиппу занять самое дальнее место за пиршественным столом.
— Ты, очевидно, хочешь сделать почетным и то место,— нисколько не смутясь, произнес философ.
 
Аристиппа упрекнули в том, что, несмотря на всю его ученость, он нанимает защитника в суде. «Ничего удивительного,— пояснил философ.— И когда даю званый обед, я тоже нанимаю поваров».
 
На вопрос, чем лучше станет его сын, получив образование, Аристипп ответил так: «Хотя бы тем, что не будет восседать в театре, как камень на камне». (Скамьи в театре были каменные.)
 
К Аристиппу привели юношу в обучение. Философ потребовал за это непомерно большую плату — пятьсот драхм. Возмущенный отец воскликнул:
— Это же стоимость раба!
— Что ж, купи себе раба,— посоветовал Аристипп,— и у тебя их станет двое.
 
Человеку, похвалявшемуся множеством прочитанных книг, Аристипп сказал: «Когда некто много ест, то от этого он не станет здоровее, нежели тот, кто довольствуется только необходимым; вот так и ученый — не тот, кто много читает, а тот, кто читает с пользой».
 
Плывя на корабле в Азию, Аристипп вдруг обнаружил, что находится среди морских разбойников. Поняв, что ему несдобровать, он вытащил свои деньги и, став у борта, принялся их пересчитывать; затем, будто нечаянно, уронил в море. Громко причитая и кляня себя, он все же бросил реплику: «Пусть лучше золото погибнет из-за Аристиппа, чем Аристипп — из-за золота!».
 
После возвращения в Сиракузы Аристиппу пришлось добиваться помилования у Дионисия для своего опального друга. Тиран был непреклонен, и тогда Аристипп пал к его стопам. Присутствующие стали смеяться над ним, а он сказал: «Дело не во мне, а в Дионисии, у которого уши растут на ногах».
 
Оказавшись в Акраганте и увидав там роскошные и добротные дома местных жителей, славящихся чревоугодием, Платон произнес: «Акрагантяне строят свои дома так, будто собираются жить вечно, а едят, словно завтра им предстоит расстаться с жизнью».
 
Рассердившись за что-то на своего раба, Платон обратился к гостившему у него Ксенократу: «Накажи этого человека — я слишком раздражен, чтобы сделать это самому!».
 
Платону задали вопрос: «Какая разница между ученым и неучем?».
— Такая же, как между лекарем и больным.
 
Философ Бион Борисфенит вместе с другими путниками, богатыми афинскими торговцами, переправлялся через море. Их судно было внезапно захвачено пиратами. Торговцы стали горестно причитать:
— Мы погибли, если нас узнают!
— А я погиб, если меня не узнают! — вставил Бион.
 
Встретив как-то богатого и завистливого человека, пребывавшего в мрачном настроении, Бион заметил: «Или с ним случилось что-то плохое, или с другим — хорошее».
 
О скупых Бион говорил: «Скупцы так усердно заботятся о богатстве, будто оно их собственное, но так мало пользуются им, словно оно чужое».
 
— Что за польза тебе от философии? — спросили у Аристотеля.
— Благодаря ей я легко делаю то, что прочие творят из-за страха перед законами.
 
Один словоохотливый человек пристал к Аристотелю с каким-то длинным и нудным рассказом. Наконец он спросил молчавшего все это время философа:
— Не утомил ли я тебя?
— Нет,— ответил тот и пояснил: — Я не слушал.
 
Аристотель повстречал Диогена, славившегося своим дерзким и острым языком. Диоген — как видно, не без умысла — предложил ему сушеные смоквы (винные ягоды). Почувствовав, что ответом на его отказ от угощения будет заранее подготовленный подвох, Аристотель смело взял смоквы и произнес: «И шутку ты потерял, Диоген, и смоквы!».
 
Желая образумить разгневанного чем-то юного Александра Македонского, Аристотель — наставник будущего великого полководца — сказал ему: «Раздражение и гнев должны обращаться не против низших, а против высших. Равных же тебе нет».
 
У греков был обычай чествовать своих знаменитых людей в дельфийском храме. Однако афинские правители, враждебно настроенные к Аристотелю из-за независимых суждений философа, лишили его почетного торжества в Дельфах. По этому поводу он писал Антипатру, одному из полководцев Александра Македонского: «Что касается почестей, отнятых у меня, то я решил не слишком думать о них, но и не бросить думать совсем».
 
После того как Аристотеля обвинили в презрении к богам, он вынужден был поспешно бежать из Афин в Халкиду, справедливо опасаясь расправы. К философу, оказавшемуся на чужбине, пристал с расспросами местный житель:
— Расскажи, каковы Афины?
— Великолепны! — отвечал знаменитый беглец. — Но почему же ты покинул их?
— Я не хочу, чтобы мои сограждане дважды совершили преступление перед философией, казнив меня, как некогда Сократа,— произнес Аристотель.
 
Теофраст сказал во время пиршества своему соседу, за все время не проронившему ни слова: «Если ты глуп, то ведешь себя разумно, а если умен — то глупо!».
 
В другой раз его самого упрекнули в молчании. «Благодаря этому,— пояснил он,— вы получили неограниченную возможность для беседы».
 
Афиняне, как и прочие свободные граждане Эллады, вполне естественно, стремились к благополучию, освящая его разумом и законом. Но что было делать тем, кому путь к такому благополучию был заказан от роду — по велению судьбы или по иным причинам? Горько сетовать, проклинать? Вряд ли чего-то достигнешь. А может, как-то воздействовать на общество, например, сделав ему вызов своим словом, поведением?
И вот среди отверженных появились такие, что противопоставили мирским благам, столь милым и понятным всем, духовную свободу — жить «без общины, без дома, без отечества», откровенно отвергая установленные нормы поведения. Это было потрясающе скандально для Афин, опешивших от такого бесстыдного и откровенного презрения к бытию и сознанию своих граждан.
А зачинателем этого учения стал Антисфен, проповедовавший на холме Киносарг. Вот и вошло в обиход слово «киник» (по-латыни «циник»), которое означало: человек, бесцеремонно попирающий всякое приличие. Но нередко дерзкие слова и поступки киников точно поражали уязвимые в моральном отношении стороны жизни эллинов.  
Антисфен, придя в Народное собрание, посоветовал афинянам считать ослов конями. Когда все присутствующие сочли это нелепостью, он воскликнул: «А ведь вы простым голосованием делаете часто из невежд полководцев!».
 
Когда Антисфена однажды упрекнули, что он общается с дурными людьми, философ сказал: «И лекарь касается больного, но не заражается».
 
Диоген, сын менялы Гикесия, начал свою жизнь неудачно. После того как его отец был подвергнут жестокому наказанию за подделку монет, он отправился в Дельфы спросить у прорицателя, что ему делать? «Переоценивать ценности»,— таков последовал вещий совет. Сын фальшивомонетчика понял его буквально — как наказ продолжать дело родителя. Вскоре и его постигла участь отца. Вынужденный бежать, он оказался в Афинах, где проведал о взглядах Антисфена и осмыслил наконец подлинную суть прорицания. Теперь, когда Диогена постигала беда, он произносил: «Спасибо тебе, судьба, за то, что ты так мужественно защищаешь меня!» и громко пел.
 
Философия Антисфена была столь непривычна, что первое время никто не решался идти к нему в ученики. Тщетно ожидая последователей, он вконец рассердился и решил отказаться от всякого общения с людьми. Вот тогда-то в Афины и прибыл из Синопы Диоген, который принялся настойчиво домогаться его благосклонности. Однако озлобленный Антисфен и его прогнал, огрев палкой по голове. Но это не остановило Диогена. «Бей, сколько пожелаешь,— твердо сказал он Антисфену.— Я готов подставить свою голову, но ты не отыщешь такой крепкой палки, чтобы отвадить меня от твоего учения!». И Антисфен подобрел к гостю из Синопы.
 
Заболев, Антисфен мучительно переживал свой недуг и, когда его навестил Диоген, встретил его стоном:
— Ах, кто избавит меня от страданий! Диоген вытащил кинжал и произнес:
— Он!
— Я сказал: от страданий, а не от жизни! — поспешил уточнить Антисфен.
 
— Почему многие люди охотно подают милостыню калекам и нищим, а отказывают мудрецам? — спросили Диогена.
— Эти люди,— отвечал он,— сами боятся стать калеками и нищими, но наверняка знают, что мудрецами им никогда не быть, и потому не жалеют их.
 
На одном ужине всем изрядно надоел своей плохой игрой арфист. Только Диоген громко хвалил его. На недоумение присутствующих он ответил: «За то молодец, что, будучи таким плохим музыкантом, все же продолжает играть, а не делается вором».
 
Грубиян бранил Диогена, на что тот ответил: «Если я стану хвалить тебя, мне никто не поверит, так же как никто не верит тебе, когда ты поносишь меня».
 
Диогена спросили, почему он не любит людей — ни плохих, ни хороших. «Плохих — за то, что творят зло, хороших — что позволяют это делать», — отвечал киник.
 
Услышав, как красивый и нарядно одетый юноша сквернословит, Диоген упрекнул его: «Не стыдно ли тебе из драгоценных ножен извлекать оловянный кинжал?».
 
После комедии зрители толпой покидали театр, то и дело устраивая давку и ругаясь. Диоген, увидев это, кинулся навстречу и стал пробираться назад ко входу, мешая идущим.
– Зачем ты это делаешь? — раздраженно крикнули ему.
– Всю жизнь стремлюсь делать противное грубиянам! — крикнул в ответ Диоген.
 
Человеку, который поразился обилием приношений, посвященных морским богам, Диоген заметил: «Они были бы еще многочисленнее, если бы их приносили не спасшиеся, а утонувшие».
 
За ужином Диогену налили большой кубок дорогого вина, которое он тут же вылил на пол. Все возмутились и принялись бранить его. Диоген ответил: «Если бы я выпил это вино, оно тоже погибло бы для вас, да еще и меня на время превратило бы в скота. А теперь оно погибло, не причинив мне вреда».
 
Однажды Диоген на площади стал рассуждать о важных предметах, но никто не обращал на него внимания. Тогда он принялся верещать по-птичьи. Тут же вокруг выросла толпа, привлеченная необычным явлением. Диоген устыдил собравшихся: «Ради пустяков вы сбегаетесь, а ради серьезного дела — ни с места!».
 
Прохожий, увидев, что Диоген подошел к статуе и стал просить у нее подаяние, поразился:
— Да разве она подаст?
— Нет,— ответил Диоген.
— Так зачем же просишь?
— Чтобы приучить себя к отказам!
 
Однако, довольствуясь малым, Диоген очень редко обращался за милостыней. В случае крайней нужды он, оставаясь верным своим принципам, говорил: «Если ты добр и уже подавал ранее, то дай и мне, а если — нет, то начни с меня».
 
Диоген попросил у одного богача драхму. Тот удивился, спросив, почему так много, ведь у других он просил всего по оболу. «Оттого, что у них еще буду просить и получу, а у тебя — не знаю»,— ответил философ.
 
Как-то Диоген встретил старого знакомого — бездарного арфиста, от которого постоянно убегали слушатели, и приветствовал его:
— Здорово, петух!
— Почему «петух»? — удивился музыкант.
— Да потому, что ты всех поднимаешь на ноги!
 
Диоген, глядя, как храмоохранители тащат в тюрьму человека, похитившего из храмовой казны чашу, сказал: «Вот большие воры тащат мелкого!».
 
Пришедший на состязания Диоген, увидев неумелого стрелка из лука, уселся возле самой мишени со словами: «Это самое безопасное место!».
 
Борцу, который из-за постоянных неудач оставил ристалище и стал врачевателем, Диоген заметил: «Ты, наверное, желаешь погубить победителей».
 
Афинянин Диоскипп, победитель Олимпиады, приветствуемый согражданами, торжественно въезжал в родной город. Увидев в толпе красивую девушку, Диоскипп уже не отрывал от нее взгляда. Он даже повернулся назад, когда его колесница проехала мимо красавицы. Состояние олимпийца тут же было разгадано присутствовавшим там Диогеном: «Смотрите: девчонка свернула шею вашему герою!».
 
Диогену ставили в пример философа Каллисфена, указывая на то, какую прекрасную жизнь ведет тот при дворе Александра, царя Македонии. Диоген вздохнул: «Как несчастен тот, кто и завтракает, и обедает, когда это угодно Александру!».
 
Кто-то спросил Диогена, в котором часу следует обедать. «Если ты богат,— ответил тот,— обедай, когда хочешь, а если беден,— когда можешь».
 
— Что про меня говорят? — спросил Диоген у Ксениада.
— Да говорят, что ты притворяешься дураком.
— Мнение хорошее, потому что, если я притворяюсь дураком, значит, на самом деле я — умен. А им скажи, что они притворяются умными!
 
Философ Зенон, приводя различные доводы, доказывал, что движение есть только видимость и самообман, на самом же деле все находится в покое, стоит на месте. Диоген, присутствовавший при этом, вдруг вскочил и стал ходить взад-вперед. На возмущенное замечание Зенона он ответил: «Я опровергаю твои доказательства».
 
Вокруг ритора Анаксимена собралась толпа. Подошел Диоген и стал показывать присутствующим соленую рыбку, чем отвлек их внимание. Ритор сбился и начал ругать Диогена, на что тот заметил: «Грошовая рыбка расстроила все доводы Анаксимена!».
 
Достигшему преклонных лет Диогену советовали оставить свои труды на благо кинизма и доживать век спокойно. На это философ ответил вопросом: «Если бы вы соревновались в беге на Олимпиаде и, пробежав почти всю дистанцию первыми, вдруг стали слабеть недалеко от финиша, вы бы сдались? Или крепились бы изо всех сил, чтоб сохранить первенство?».
 
Однажды, когда Диоген грелся на солнце, к нему подошел Александр и сказал:
— Проси у меня чего хочешь!
— Не заслоняй мне солнце! — таков был ответ киника. Удивленный царь произнес:
— Если бы я не был Александром, стал бы Диогеном.
 
Истории хорошо известно положение людей, находившихся в зависимости от имущих власть, а не разум. Пытаясь изменить такой порядок вещей, они прибегали ко всевозможным средствам от простого неповиновения до оружия. Это заканчивалось плачевно для бунтарей. И вот в древности отыскался человек, который нашел способ, как бороться с несправедливостью, избегая прямой опасности. Это был Эзоп, первый баснописец, изобретатель хитрых иносказаний, подаривший миру особый язык, который так и нарекли — эзоповым.
Фригиец по происхождению, Эзоп попал в рабство к эллинам. Из-за уродливой наружности и немоты его не раз перепродавали. Но благодаря какой-то счастливой случайности он обрел дар речи, да такой колкой, что каждый новый хозяин этого раба стремился побыстрее сбыть его с рук — еще с большей охотой, чем ранее, когда он был бессловесным.
Однажды очередной владелец Эзопа, решив продать своих рабов на одном из рынков Азии, привел его вечером к собратьям по неволе и приказал всем готовиться к дальней дороге. Утром, когда стали разбирать поклажу, Эзоп спросил:
— Что я должен нести?
— Да что хочешь,— ответили ему рабы.
— Тогда я возьму вот эту корзину с хлебом,— указал он, и все рассмеялись, поскольку это был самый тяжелый груз.
Но в пути, уже на первом привале, когда пришло время подкрепиться, часть хлеба была съедена. Затем в обед ноша еще более уменьшилась, а вечером нести было нечего. Тогда-то поняли все, что уродливый раб оказался более дальновидным, чем другие.
 
Сбыв всех рабов в Эфесе, кроме Эзопа и еще двух — музыканта и учителя, торговец прибыл с ними на Самос. Здесь на рынке к ним подошел философ Ксанф, сопровождаемый учениками.
— Смотрите,— сказал Ксанф,— вот философия в деле: чтобы подчеркнуть красоту этих двух, продавец поместил между ними урода.
В доме Ксанфа недоставало рабов-мужчин, и он решил купить одного из двух красавцев. Однако цена, запрошенная за них, оказалась ему не по карману. Философ хотел было уже уйти, но ученики посоветовали приобрести по дешевке третьего: из страшилища может получиться хороший привратник. Ксанф подошел к Эзопу и спросил:
— Хочешь, куплю тебя?
— Я вижу тебе нужен советчик, раз ты советуешься со мной,— ответил Эзоп.
— Ты всегда такой разговорчивый? — изумился философ.
— За говорящих птиц платят дороже, поэтому не медли! — поторопил Эзоп.
И Ксанф купил раба.
 
Однажды Ксанф, взяв Эзопа, отправился к огороднику. Когда овощи были отобраны и Ксанф хотел рассчитаться с хозяином огорода, тот сказал:
— Можешь взять бесплатно, объясни мне только, почему посаженные мною растения, как я ни стараюсь ухаживать за ними, все равно уступают в росте сорнякам?
Ксанф, не зная, что ответить, пробормотал:
— Так уж видно устроено божественным провидением... Эзоп, слышавший все это, стал хохотать.
- Ты что, негодяй? Надо мной смеешься?! — возмутился философ.
- Нет, над твоими учителями,— отвечал дерзкий раб.
— Да знаешь ли ты, несчастный, что я учился в самих Афинах?
— Но ведь ты не отвечаешь как следует на вопрос.
- Здесь, на огороде, не место философским рассуждениям! — выкручивался Ксанф, а затем добавил в сердцах: — Если ты такой ученый, то ответь ему!
И Эзоп начал:
- Если женщина, вышедшая второй раз замуж, имеет детей от первого мужа, а у второго мужа тоже имеются дети от первого брака, то своим она — мать, а другим — мачеха. Кого же она любит больше, о ком заботится и выкармливает?
- Конечно, своих родных детей,— не задумываясь отвечал огородник, да и Ксанф был того же мнения.
— Ну, а рожденных без ее участия она ненавидит, старается отнять у них пищу, чтобы больше досталось своим, а не чужим. Вот так и земля,— сказал в заключение Эзоп,— кого она сама родит, тем она мать, а кого ты ей сеешь —тем она мачеха.
 
— Эзоп,— сказал однажды Ксанф,— сегодня у меня обедают мои друзья, поэтому приготовь нам самое лучшее, самое прекрасное, что существует на этом свете!
 «Добро,— подумал Эзоп,— пусть будет так» — и отправился в мясную лавку, где купил дюжину свиных языков. Придя домой, он часть языков приготовил жареными, часть — вареными, часть — в холодном виде с приправами.
И вот пришли гости. По приказу хозяина Эзоп подал жареные языки, которые сразу же были съедены. Считая, что это лишь закуска к основному блюду, Ксанф потребовал принести следующее, и Эзоп проворно поднес каждому по вареному языку под соусом.
- Когда ты наконец попотчуешь нас самым прекрасным, что только может быть? — не выдержал Ксанф.
К всеобщему удивлению, снова появились языки, правда, отлаженные и с кореньями.
И вот это, подаваемое тобою всякий раз одно и то же, считаешь самым лучшим? — вскричал разгневанный хозяин.
— Конечно,— отвечал Эзоп,— как и было приказано: «самое лучшее, самое прекрасное на свете». Именно таковым и является язык, без которого ничего не совершишь полезного в этом мире, ни скажешь, ни прикажешь, ни дашь, ни возьмешь, ни купишь и ни продашь; государство и законы, поддерживающие в нем порядок,— все существует благодаря языку, впрочем, как и твоя философия, Ксанф.
И пришлось всем согласиться с ним.
 
На следующий день во имя спасения репутации Ксанф вновь пригласил всех на обед, а перед этим вызвал Эзопа, которому приказал:
— На сей раз купи на рынке самое плохое, что только можно придумать!
Говоря так, он рассчитывал, что уж сейчас рабу не удастся его провести. Эзоп отправился прямехонько в мясную лавку и опять накупил языков. Едва только гости устроились за столом, как их взору предстали жареные языки.
— Все то же?! — закричали раздосадованные гости, а Ксанф остолбенел. Наконец, придя в себя, он произнес:
— Что же далее?
Эзоп появился с вареными языками.
— Ах, злодей! Да он хочет, видно, сжить нас со света своими языками! — повскакивали со своих мест гости,— Да и ты, Ксанф, хорош: позволяешь рабу такие издевательства!
Третье появление Эзопа с холодными языками вызвало неописуемый гнев.
— Так значит, самое прекрасное — язык, как ты, негодяй, вчера уверял, сегодня оказалось самым плохим? — злорадно воскликнул Ксанф.
— Совершенно верно, хозяин,— безмятежно отвечал Эзоп,— все соответствует твоему сегодняшнему распоряжению. Что может быть хуже языка? Ведь это он начинает раздоры, сеет обман, зависть и оскорбления, приводит к дракам и войнам, гибели людей. Вот и сейчас, Ксанф, ты и твои гости поносите меня почем зря с помощью все того же языка!
 
— Иди и посмотри, много ли народу в бане,— сказал Эзопу Ксанф.
И тот отправился. На улице ему встретился градоправитель, который спросил его, куда он держит путь.
— Не знаю! — ответил Эзоп.
— Как так, «не знаю»? — возмутился правитель и, кликнув стражу, велел отвести его в тюрьму.
— А что я тебе говорил — воскликнул Эзоп.— Мог ли я знать, идя по улице, что попаду в заключение?
Правитель, потрясенный правдивостью слов остроумца, приказал тотчас освободить его.
Пришел Эзоп в баню, а народу там полно. У входа лежит камень, и почти каждый входящий обязательно о него спотыкается, после чего отпускает страшные проклятия тому, кто этот камень приволок к порогу. Но никто не думает отбросить его подальше. Остановился Эзоп, пораженный этим. Но вот наконец какой-то посетитель, споткнувшись и, подобно всем, выругавшись, все же отшвырнул его в сторону. Отправился Эзоп обратно и, придя к хозяину, заявил:
— В бане только один человек!
Обрадованный Ксанф подивился такой удаче и немедленно велел собираться. Приходят они в баню, а народу там еще больше. Раздосадованный Ксанф упрекает Эзопа:
- Что же ты морочил мне голову, сумасброд: «Только один человек»?.
- Взгляни на этот камень, что валяется вон там. Он лежал у порога, и все, спотыкаясь и кляня, тем не менее не соображали, что следует сделать, дабы не бить ноги. Отыскался лишь один, который тоже споткнулся, однако у него достало ума устранить препятствие — закинуть камень подальше. И я решил, что он — единственный человек в этой бане.
 
Когда по решению жителей Самоса Эзоп получил долгожданную свободу, он отправился странствовать по свету и оказался в Вавилоне, где стал казнохранителем и советчиком при царском дворе. Однажды из далекого Мемфиса от египетского фараона Нектанебона прибыл гонец, который привез письмо, содержавшее трудную задачу. В послании говорилось, что если задача будет решена, то Египет будет платить дань Вавилону, а если нет — Вавилон Египту. Эзоп нашел решение, и с ним его отправили к Нектанебону.
Владыка Мемфиса был обескуражен и решил прибегнуть к помощи египетских мудрецов, чтобы продолжить испытание. Однако бывший самосский раб исправно отвечал на все головоломные вопросы. Но вот ему задали такой: «Что есть то, чего никто не видел и не слышал?». Задача казалась неразрешимой, и Нектанебон уже представлял, как к долине Нила приближаются караваны с данью Вавилона. Но не так легко было перехитрить Эзопа! Попросив три дня на размышления, он придумал следующее. Зная, что все представленное им будет немедленно называться давно виденным и слышанным, Эзоп написал долговую расписку якобы от имени фараона: «Нектанебон, царь Египта, взял в долг у Вавилона тысячу талантов золота». Время уплаты он указал давно прошедшим числом.
Через три дня явился Эзоп во дворец и показал царским советникам долговую расписку. Те не моргнув глазом (ибо все надо отрицать) хором запели:
– Мы знаем, не раз слышали об этом долге!
Прекрасно, вы будете свидетелями. Итак, Нектанебон, возвращай долг немедленно, поскольку срок уплаты уже миновал! — обратился к фараону хитро улыбающийся Эзоп.
— Что это? Мои советники подтверждают долг, которые я никогда не делал? — вскричал вне себя властитель.
Тогда сановники поспешно затараторили:
— Нет, ничего подобного мы не видели и не слышали!
— Вот это и есть искомое решение вашей задачи! — радостно заключил Эзоп.
Зарегистрирован
Oetavnis
Завсегдатай
****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 189
Древняя Re: Но дней минувших анекдоты...
« Ответить #3 В: 03/16/09 в 20:57:15 »
Цитировать » Править

Древняя Греция - продолжение
 
Захватив власть в Сиракузах, Дионисий всячески преследовал своих явных и скрытых противников. Сурово наказывая виновных, он снисходительно относился к уличным грабителям. На вопрос, почему правитель милостив к ним, Дионисий отвечал: «Они мешают сиракузянам ходить друг к другу, особенно в темное время суток. А я не желаю сборищ».
 
Один человек сказал Дионисию, что может наедине дать ему способ раскрывать заговоры. Тиран охотно согласился, и они уединились. Посетитель сказал: «Когда мы вновь окажемся перед теми, кто видел и слышал нас, то вели выдать мне сто талантов. Тогда все подумают, что я на самом деле открыл этот способ и ты теперь всемогущ». Дионисий пришел в восторг от хитрости гостя и выполнил его просьбу.
 
Некто осмелился укорять Дионисия за то, что он назначает на важный пост человека, заведомо дурного и ненавистного всем. В ответ на это тиран произнес: «Я желаю, чтобы хоть его мои соотечественники ненавидели более, нежели меня!».
 
Дионисий не чуждался муз, в частности занятий стихосложением, и однажды пригласил известного поэта Филоксена выслушать его. Тот дерзко высказал отрицательное мнение о творчестве тирана. Дионисий тут же велел отправить поэта в каменоломни. Через некоторое время, несколько поостыв, наделенный неограниченной властью стихотворец вновь потребовал к себе Филоксена. Дионисий, внесший накануне поправки в свои писания, стал читать, а опальный поэт молча внимательно слушал. Затем неожиданно поднялся и так же молча направился к двери. Тиран, прервав чтение, удивленно вскричал:  
– Ты куда?  
– Я возвращаюсь в каменоломни!
 
Поняв в конце концов, что стихотворчество — не его сфера деятельности, Дионисий примирился с Филоксеном и стал приглашать его на обеды, чтобы беседовать об иных предметах. Однажды им подали рыбу, причем тирану — большую, а его гостю — весьма скромных размеров. Тогда Филоксен взял свою рыбку и поднес к уху, глубокомысленно прислушиваясь. Дионисия это заинтересовало.
– Я расспрашиваю ее о Нерее (морском божестве),— пояснил Филоксен,— но рыбка молчит. Видно, она еще слишком молода и неопытна, поэтому не знает, чего от нее хотят.
Но я убежден, что вон та, постарше, сразу поймет меня.
Развеселившийся тиран тут же отдал свою рыбу Филоксену.
 
Унаследовав от отца власть, Дионисий Младший окружил себя философами. Когда его спрашивали, зачем ему это, он отвечал: «Я кормлю столько мудрецов не потому, что восхищаюсь ими, а для того, чтобы они восхищались мною!».
 
Архелай, царь Македонии, во время пиршества, когда какой-то приближенный к нему вельможа стал просить в дар золотую чашу, велел рабу поднести эту чашу присутствовавшему здесь знаменитому драматургу Еврипиду. В ответ на недоумение титулованного просителя Архелай сказал: «Ты можешь просить, Еврипид - получать без просьбы».
 
Прогуливающегося поздно вечером с друзьями Архелая случайно окатили водой, приняв за другого. Приятели стали призывать его к немедленной мести, но он спокойно возразил: «Облили не меня, а того, другого».
 
На вопрос одного не в меру болтливого цирюльника, как его стричь, Архелай ответил: «Молча!».
 
Ификрат, афинский полководец, был сыном простого кожевника. Когда кто-то из аристократов вздумал посмеяться над его низким происхождением, он отпарировал: «Мой род начинается с меня, а твой — кончается тобой!».
 
Ификрат, побежденный оратором Аристофонтом в одном словесном состязании, так объяснил свое поражение: «У противника лучше актер». И тут же с достоинством добавил: «А у меня — драма».
 
К царю Кипра Никореонту был приглашен известный ритор и ученый Изократ. Когда он появился во время пиршества во дворце, присутствующие стали наперебой просит его рассказать что-либо интересное.
— То, что я знаю, не подходит для сегодняшней беседы, а то, что подходит, мне неизвестно,— разочаровал просящих Изократ.
 
Многие современники считали Тимофея не столько талантливым, сколько счастливым полководцем; по рукам ходила даже карикатура, изображавшая его спящим, между тем как крепости сами падают к нему в мешок. В ответ на это везучий стратег говорил: «Если я такой сонливый беру столько крепостей, то что же бы я наделал, страдая бессонницей?».
 
Однажды Тимофей, покинув в самом разгаре пышную трапезу и людей, занимавшихся там пустословием, отправился в Академию Платона, где в это время был симпосий. Возвратившись домой, он сказал: «У Платона на симпосии угощение было скромное, зато духовная пища — прекрасна; чувствуют же его гости себя на другой день еще более превосходно. У нас все наоборот: не в меру объедаются изысканными яствами, зато обмениваются глупыми мыслями; а на другой день страдают от вчерашнего обжорства».
 
Выдающийся военачальник афинян Хабрий говорил: «Армия баранов под предводительством льва сильнее армии львов, предводительствуемых бараном».
 
Исмений, посол от Фив к Артаксерксу, прибыл ко двору персидского царя, чтобы лично предстать перед ним и вести переговоры. Его предупредили, что по обычаям персов каждый, кто оказывается перед лицом их владыки, обязан сделать земной поклон — лишь тогда он будет удостоен высокого внимания. Если же гордость эллина не позволяет ему склониться перед царем, он может договориться через посредника. Исмений попросил, чтобы его провели прямо в тронный зал. Приблизившись к повелителю персов Артаксерксу, фиванский посол внезапно, как будто невзначай, уронил со своего пальца перстень, и поэтому вынужден был нагнуться возле самого трона, чтобы поднять его. Таким образом, азиатский обычай был соблюден, а ловкий Исмений дома смог оправдаться перед своими согражданами.
 
Толпа молодых гуляк пристала на улице к жене Писистрата, афинского тирана, и, не узнав, кто она, причинила ей немало неприятностей. На другой же день, когда пришло прозрение, каясь и причитая, обидчики прибыли во дворец слезно просить помилования. Спокойно выслушав их, Писистрат изрек: «Следующий раз будьте благоразумнее, а что касается моей супруги, то знайте: вчера она не покидала дом!».
 
Однажды Фемистокл и его политический конкурент Аристид оказались вместе в составе общего посольства, которое по решению эллинов направлялось на переговоры с соседней державой. Аристид предложил: «Давай, Фемистокл, оставим нашу вражду на границе, а когда будем возвращаться, то, если пожелаешь, подберем ее снова».
 
Некто спросил Фемистокла, кем бы он хотел быть — Ахиллом или Гомером? «А что бы ты предпочел,— ответил Фемистокл,— быть победителем на Олимпийских играх или же глашатаем, оповещающим имена победителей?».
 
Когда Эврибиад не решался начать морское сражение у Саламина, а Фемистокл энергично побуждал его к этому, Адимант бросил Фемистоклу:
– Кто на состязаниях стартует слишком рано, того побивают, Фемистокл!
— А кто стартует слишком поздно, тот лишается лавров, Адимант! — возразил ему Фемистокл.
 
При обсуждении одного стратегического вопроса Фемстокл стал возражать Эврибиаду, и тот замахнулся на нег посохом. Фемистокл спокойно, но твердо произнес: «Бей, но выслушай!».
 
Идя берегом Саламина, Фемистокл с друзьями осматривали место сражения. По пути им попался прибитый волна ми труп знатного перса в богатой одежде, расшитой драгоценностями, с браслетами и ожерельем. Один из сопровождавших полководца предложил по праву победителей разделить добычу, но славный стратег проследовал далее, произнеся: «Можешь взять эти драгоценности, ибо ты — не Фемистокл!».
 
Случилось однажды, что жители Афин возмутились против Аристида и решили подвергнуть его остракизму. И вот когда уже были розданы черепки для голосования и все стали писать на них «Аристид», к нему обратился какой-то неграмотный гражданин, который попросил помочь начертать имя будущего изгнанника.
— И ты осуждаешь его? — спросил удрученный Аристид
— Нет,— отвечал гражданин,— но мне надоело слушать одно и то же: Аристид Справедливый, Аристид Справедливый!..
Аристид тут же без колебаний взял его черепок и выполнил просьбу.
 
Сторонники Фукидида, стремясь низложить Перикла, его противника, распустили слух, что тот самовольно растрачивает общественные средства на личные нужды. Придя в Народное собрание, Перикл обратился к присутствующим вопросом, много ли издержек несет государство под его правлением, и все единогласно закричали, что много. «Тогда, – предложил он, — отнесите издержки на мой счет, но на всех зданиях, которые возводятся сейчас, пусть будет высечено мое имя!». И народ, не перестававший восхищаться великолепием строящихся Парфенона, пропилеев и других шедевров зодчества, тут же постановил увековечивать божественный дух Афин целиком на общественный счет, сохранив и умножив полномочия своего правителя.
 
Перикл, погруженный в государственные дела, совсем забыл о своем духовном наставнике и советчике Анаксагоре. Оставленный без присмотра старик решил окончить свои дни и перестал принимать пищу. Узнав об этом и памятуя о многих мудрых советах учителя, сослуживших ему добрую службу, Перикл поспешил к Анаксагору и стал упрашивать отказаться от ужасного намерения. Философ ответил: «Перикл, кто имеет надобность в лампе, подливает в нее масла».
 
Алкивиад пришел однажды к Периклу, но не был впущен в дом. Слуга объяснил:
– Он занят — обдумывает, как отчитаться перед афинянами.
— Лучше бы он подумал, как не давать им никакого отчета,— буркнул, удаляясь, Алкивиад.
 
Алкивиад купил за большие деньги собаку редкой породы, главным достоинством которой был пышный хвост. Заметив, что хвост вызывает наибольшие восторги афинян, он велел рабам отрубить его. Друзья вскоре передали ему, что все жалеют несчастное животное и клянут хозяина, на что Алкивиад сказал: «Итак, все складывается, как мне желательно: афиняне занимаются собачьим хвостом, но не обращают внимания на другие мои дела!».
 
Котис, властитель Фракии, был от природы вспыльчив и в пылу жесток, особенно по отношению к рабам, допустившим оплошность. Однажды, когда гость преподнес ему две чудесной работы вазы, хрупкие и изящные, с прекрасными рисунками, он, одарив того как следует, тут же расколотил вазы вдребезги. Свой поступок Котис объяснил так: «Чтобы не наказать слишком жестоко того, кто мог их разбить»!
 
Когда-то в Афинах два архитектора оспаривали перед Народным собранием государственный заказ на строительство храма. Один из них, человек посредственного таланта, но большой мастер пускать пыль в глаза, произвел на слушателей сильное впечатление хорошо подготовленной речью о том, какое величественное сооружение будет им воздвигнуто. Его соперник, мастер талантливый, но далекий от ораторского искусства, встал и заявил в ответ: «Мужи афинские! Все, о чем он вам поведал, я в состоянии сделать!».
 
Однажды Паррасий заспорил с Зевксисом о том, кто из них лучший художник. Для разрешения спора они договорились написать по картине, а затем сравнить их. Через некоторое время Паррасий представил полотно, на котором был изображен мальчик, несущий корзину с виноградом. Ягоды были изображены столь достоверно, что, когда картину вынесли во двор, птицы слетелись и стали клевать их. Паррасий уже торжествующе поглядывал на Зевксиса, когда тот, похвалив работу, в свою очередь пригласил его в свою мастерскую. Войдя, Паррасий увидел в углу на мольберте холст, прикрытый тканью. Зевксис стал возле него и выжидающе посмотрел на гостя. Тот наконец не выдержал и воскликнул:
– Открой же скорее свою работу!
– Ты ее видишь,— произнес в ответ Зевксис.— Эта занавеска нарисована. Тебе удалось обмануть птиц, а мое искусство провело тебя, Паррасий!
 
Никомах, живописец, увидев картину Зевксиса, изображавшую Елену, был совершенно потрясен. Кто-то из присутствующих полюбопытствовал, что восхищает его в искусстве
Зевксиса; на это Никомах ответил: «Ты бы не спрашивал, если бы имел мои глаза».
 
Поликлет изваял две статуи, изображавшие одно и то же. Первую он лепил, потакая вкусу каждого, кто приходил к нему, следуя любому совету и незамедлительно внося поправки в творение; другую — создавал скрыто и по законам настоящего искусства. Завершив работу, ваятель выставил обе статуи на всеобщее обозрение. Одна из них вызвала восторг толпы, другая же была осмеяна. Тогда Поликлет сказал: «Статуя, которую вы осмеяли, создана вами же, а та, которой вы так восхищаетесь,— мною».
 
Некий житель Афин — Гиппоник решил увековечить себя, украсив родной город величественным памятником. Ему порекомендовали Поликлета как наилучшего исполнителя его воли. «И что же будет? — стал рассуждать Гиппоиник.— Вся слава достанется гению ваятеля, его будут превозносить, а моя щедрость тут же будет позабыта!».
 
Рассказывают, что живописец по имени Теон создал такую картину: юноша в полном вооружении, держа щит и меч готовыми к бою, грозно сверкая очами, устремляется навстречу врагам. Не видно ни сражения, ни самих врагов, только этот решительный воин.
Прихватив с собой трубача, Теон отправился на городскунй площадь, где установил свое творение, прикрытое полотнищем. По его знаку трубач стал играть боевую призывную песню; собрался народ, и лишь тогда художник снял покрывало, представив юного героя, будто ожившего под звуками трубы. Теону оказалось достаточно изобразить этого единственного воина-гоплита, чтобы потрясти воображение сограждан.
 
Апеллес направился в мастерскую Протогена, чтобы вызвать его на состязание. Женщина, присматривавшая за жилищем отсутствовавшего в тот момент художника, предложила гостю оставить записку. Апеллес ограничился тем, что набросал рисунок на доске, приготовленной Протогеном для работы, и ушел, сказав, что придет за ответом через несколько часов.
Обнаружив рисунок, Протоген узнал руку посетителя и цель его визита. Он тут же сделал свой рисунок — легкий и изящный — и поспешил удалиться, чтобы не столкнуться с конкурентом. Возвратившийся Апеллес внимательно рассмотрел рисунок и решил не состязаться с Протогеном.
 
Александр Македонский придирчиво рассматривал свой портрет в мастерской Апеллеса, не воздавая хвалы мастеру. Тогда художник молча взял изображение и вышел во двор. Здесь, держа портрет перед собой, он стал приближаться к коню царя — Буцефалу. И вдруг Буцефал стал ржаньем приветствовать изображенного на картине хозяина, словно живого. Когда к ним подошел сам Александр, Апеллес воскликнул: «Царь, конь оказался лучшим знатоком искусства, нежели ты!».
 
Поэт Архит, говорят, был таким стыдливым, что никогда не осмеливался вслух произносить бранные слова. Если же какая-то причина все-таки вынуждала их употребить, он молча писал на стене, а затем пальцем указывал на то, что не в силах был сказать.
 
У атлета Демократа случилась болезнь ног, но он все же решил участвовать в состязаниях. Выйдя на площадку для борьбы, он начертил вокруг себя окружность. После этого борец предложил своим противникам попытаться вытеснить его за пределы означенного пространства. Как ни старались они сделать это, атлет устоял, и претенденты были признаны побежденными, а Демократ увенчан лаврами.
 
Во время представления одной из пьес Еврипида компания грубиянов стала громко требовать изъятия непонятных для них мест из произведения. Еврипид спокойно подошел к краю сцены и обратился к возмущавшимся: «Я пишу мои сочинения не для того, чтобы учиться у вас, а для того, чтобы вас научить».
Зарегистрирован
Oetavnis
Завсегдатай
****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 189
Re: Но дней минувших анекдоты...
« Ответить #4 В: 11/07/12 в 19:22:16 »
Цитировать » Править

Средневековье
В поведении любой коронованной особы всегда были заложены манеры вершителя человеческих судеб. Казалось, венценосцы только и помышляли о том, чтобы при всяком удобном случае напомнить подданным о своем всемогуществе. Карл Великий, например, скреплял свои указы печатью, выгравированной на конце рукоятки меча. Когда надо было сделать оттиск, король франков, держа меч острием вверх, рукояткой придавливал воск на документе и при этом обязательно произносил: «Вот мой указ, а вот то, что заставит выполнить его!».
Однако воля престолодержателя осуществлялась далеко не всегда, и случалось, что всесильные исторические обстоятельства прославляли его самым неожиданным образом и с такой стороны, которая не имела ничего общего с целями монархических предприятий. К тому же в ряде случаев и монархам не было чуждо ничто человеческое.

 
Когда германский император Конрад III решил присоединить к своим и без того обширным владениям маленький городок Вайнсберг, то натолкнулся на исключительно упорное сопротивление. Мужество осажденных вывело императора из равновесия, и он поклялся отправить на тот свет всех жителей городка. Но, поостыв, Конрад приказал глашатаю оповестить о том, что позволяет женщинам и детям покинуть Вайнсберг, взяв при этом все самое ценное, но не более того веса, который им под силу унести на спине.
На следующее утро, согласно договоренности, отворились городские ворота, и длинной вереницей потянулись женщины, сгибаясь под тяжестью груза: каждая из них тащила своего мужа или взрослого сына. Возглавляла это шествие герцогиня, которая, обливаясь потом, несла на себе супруга, герцога Вельфского. Громовой хохот потряс весь императорский стан, а Конраду ничего не оставалось делать, как завершить дело миром.
 
Один астролог предсказал Людвику XI, что его фаворитка умрет через восемь дней. Действительнв, так оно и произошло. Король сильно усомнился в закономерности этого печального случая и, заранее предупредив стражу, чтобы та по данному им знаку выкинула его гостя в окно, пригласил себе злогадателя. Когда звездочет предстал перед Людовиком, тот спросил:
— Ты, столь точно предугадывающий судьбу других, можешь ли сказать, сколько тебе осталось жить?
Направляясь в королевские покои, прорицатель заметил недобрые приготовления, а возможно, кто-то предупредил его, поэтому смело отвечал:
— Моя смерть наступит за три дня до кончины вашего величества!
Ответ так ошеломил суеверного короля, что астрологу оставили не только жизнь, но и прежнюю должность.
 
Однажды во время прогулки Людовик XI встретил шартрского епископа, восседавшего на роскошно убранном коне, и сказал ему:
— Древние епископы так не ездили.
— Верно, ваше величество,— отвечал служитель церкви,— но это было в те времена, когда и короли сами пасли свой скот.
 
Королю Кастилии и Леона Альфонсу X подали по его требованию длиннейший список дворцовой прислуги, разделенный на две группы: люди нужные и бесполезные — и сказали, что последних можно рассчитать. Король решил все оставить как было, пояснив: «Эти мне нужны, а этим — я нужен».
 
В давние времена в испанском городке Санта-Кресчи жил собиратель всяких забавных шуток Арелотто Менарди, который для этой цели вел специальную книгу под названием «Хроника глупостей». Арагонский король специально отправился в Санта-Кресчи, чтобы полюбопытствовать, значится ли его величество среди записей Арелотто. К удивлению короля, и его имя было туда занесено в связи с недавней торговой сделкой, касавшейся приобретения лошадей для королевской конюшни у одного немецкого торговца по имени Дитрих.
— Так в чем заключается глупость с моей стороны? — спросил король у владельца знаменитой книги.
— Разве ваше величество не отдали этому немцу пять тысяч золотых монет?
— Да, действительно дал.
— Не глупо ли доверять такую сумму иностранцу в наше неспокойное время?
— Но если немец все же возвратится?
— Тогда я вычеркну ваше имя и заменю его именем Дитриха, ибо он поступит еще глупее вашего.
 
Альфонс Арагонский как-то раз зашел в сопровождении многочисленной свиты к ювелиру. Все стали разглядывать драгоценности, и кончилось это тем, что хозяин лавки недосчитался одного крупного бриллианта.
Король приказал принести ведро с отрубями и заставил сопровождавших его дворян поочередно опустить в отруби руку, сжатую в кулак. При этом он сам подал пример: погрузив сжатый кулак, вынул затем разжатый. Когда эта процедура была всеми проделана и содержимое ведра высыпали на стол, обнаружился исчезнувший бриллиант. Таким образом, ювелир не пострадал, а кто-то из посетителей по милости властителя Арагона сохранил свою честь.
 
Во время войны с Венецией (1494—1495) в битве при Эгнаделе Людовик XII, стремясь доказать свою храбрость, появлялся в самых опасных местах. Придворные, которые вынуждены были следовать за королем по долгу службы, из страха за собственную жизнь отговаривали Людовика от «неоправданного риска». Поняв причины их тревоги, король сказал свите: «Пусть те, которые очень боятся за мою жизнь, спрячутся за мной».
 
Генрих VII Тюдор спросил однажды своего астролога:
— Знаешь ли ты, милейший, где я проведу ближайшие рождественские праздники?
Тот недоумевающе пожал плечами.
— А я вот знаю, что ты проведешь их в Тауэре! — зловеще изрек король и приказал немедленно заточить несчастного провидца в тюрьму.
 
Император Максимиллиан, заболев, стал приглашать врачей со своего государства — более, впрочем, для того, чтобы утешить себя. Каждого прибывшего лекаря он спрашивал: «Сколько?». Те смущались, не понимая, о чем спрашивает император, отвечали невпопад, и это забавляло его величество. Но вот нашелся один, который ответил таким образом. Взяв в пригоршню свою бороду, он сказал: «Вот сколько!». Настал черед удивиться императору:
— Что ты имеешь в виду?
— Именно стольких людей я уморил.
 
Король Франциск I решил подшутить над своим первым министром Дюпра, который очень любил всякие должности и в то время совмещал в своем лице звания канцлера, архиепископа, аббата, кардинала и папского легата (посла). Франциск вызвал Дюпра и сообщил ему о кончине римского папы. Это чрезвычайно взволновало министра, и от тут же стал
советовать королю выдвинуть на святой престол кандидатуру, преданную Франции.
— А что если тебя сделать папой? — как бы в раздумье произнес Франциск и добавил, что это потребует громадных сумм, ибо аппетиты у кардиналов бесконечны, а казна пуста.
— Ваше величество, ради Франции я немедленно жертвую две бочки золотых монет! — воскликнул Дюпра и тут же приказал доставить их во дворец.
— Теперь, я думаю, достаточно, если и я что-либо добавлю от наших щедрот,— заключил с улыбкой король.
Прошло какое-то время, и до Дюпра стали доходить реально подтверждаемые слухи о полном здравии его святейшества. Министр явился к Франциску с требованием возвратить золото. Король с серьезным видом ответил:
— Я сделаю выговор моему послу при Ватикане. Но, дорогой Дюпра, имей терпение: если папа не умер, то обязательно умрет!
 
Император Карл V, проезжая через Францию, оказался в Париже. Этим воспользовался Франциск I. Он решил пленить императора с тем, чтобы заставить его отказаться от герцогства Майландского. С таким ультиматумом и явился к отдыхавшему Карлу королевский министр. Обдумав требование, император велел передать Франциску такой ответ: «Я единодушен с ним в помыслах о судьбе герцогства: чего желает король Франции, того желаю и я».
Франциск остался доволен сговорчивостью императора, и тот счастливо продолжал свой путь, сопровождаемый почетным эскортом во главе с одним из наследных принцев. В Амьене принц деликатно напомнил о договоре насчет герцогства, на что Карл ответил:
— Я и не отказываюсь от своих слов. Действительно, наши желания с королем идеально совпадают: он хочет иметь герцогство, и я хочу его иметь. Поэтому и не уступлю.
 
Слуга императора Карла V с какой-то новостью вбежал в молельню, где думал застать своего коленопреклоненного монарха. Карл в это время, преспокойно разложив на столе несколько десятков часов из своей коллекции, пытался согласовать точность их хода. От неожиданности слуга забыл притормозить, налетел на стол и опрокинул все знаменитое собрание часов на каменный пол молельни.
— Ну вот, — невозмутимо произнес Карл,— секрет согласования хода, оказывается, довольно прост.
 
Французский король Карл IX, давший свое согласие на Варфоломеевскую ночь и сам стрелявший по гугенотам из окна своего дворца, спас все же от гибели врача-протестанта Паре. Врач был укрыт в покоях короля, и когда впоследствии кто-то из придворных-католиков спросил о причинах снисхождения, Карл ответил: «Глупо отнимать жизнь у того протестанта, который может спасти жизнь многим каголикам».
 
Трибуле, знаменитый шут при дворе Генриха III Валуа, пожаловался королю на некоего дворянина, который грозился его прикончить.
– Если кто-либо осмелится убить тебя, – гневно воскликнул Генрих, то уже через четверть часа он будет болтаться на виселице.  
– Ваше величество, если бы вы приказали повесить этого господина за четверть часа до моей смерти, – ответил Трибуле.
 
Охотясь в отдаленных лесах, Генрих Наваррский отстал от свиты и, блуждая, наехал на какого-то крестьянина, устроившегося под деревом.
— Что ты тут делаешь? — спросил он его.
— Да вот, говорят, что в наших лесах королевская охота. А мне никогда не приходилось видеть короля, ну и хочу посмотреть, что же за король такой у нас.
— Садись ко мне на коня,— пригласил его Генрих,— я отвезу тебя в то место, где соберется вся охота, там ты и увидишь его.
Дорогой крестьянин стал спрашивать, как же он узнает короля.
— Очень просто,— объяснил Генрих,— смотри на головы: как только появится король, все снимут шляпы, и лишь он останется с покрытой головой.
И вот показался охотничий лагерь. Все находившиеся в нем тотчас же выбежали навстречу, стали снимать шляпы и раскланиваться.
— Ну, теперь видишь, кто король? — спросил Генрих у своего спутника.
— Ей-богу, не разберу,— отвечал растерянно крестьянин,— только вы и я остались в шляпах.
 
Племянник знатного дворянина совершил убийство, за что был привлечен к суду. Дворянин явился к Генриху Наваррскому и стал настойчиво просить о помиловании племянника. Но Генрих возразил: «Я ничего не в силах изменить: вы как родственник поступаете совершенно правильно, я — король и должен поступать по-королевски. Я не сержусь на вас за ваше ходатайство, не сердитесь и вы на меня за отказ».
 
Как-то раз Генрих Наваррский заглянул в гости к супруге одного офицера, находившегося в дальнем походе. Хозяйка, стремясь достойно угостить короля, стала метаться в поисках соответствующей снеди, однако вынуждена была признаться гостю, что ничего особенного у нее нет. А вот у соседа, сказала она, имеется прекрасный индюк, но этот человек поставил условие, чтобы птица была съедена не иначе, как при его участии. Генрих осведомился, каковы застольные качества соседа, не внесет ли он скуку своим присутствием, после чего согласился на его приход. Владелец индюка имел репутацию остроумного собеседника и соответствовал ей. Он то и дело заставлял короля смеяться над веселыми рассказами. В конце обеда остроумец, делавший вначале вид, будто не знает, кто гость его соседки, признался, что узнал короля, и добавил грустно:
— Я сожалею, ваше величество, что случай послал вам такого недостойного компаньона, и мне тяжко от того, что честь короля Франции может пострадать от присутствия за одним с ним столом ничтожного простолюдина. Но,— заключил хитроумный сосед,— есть одно средство предупредить это несчастье.
— Какое же? — живо спросил Генрих.
— Сделать меня дворянином! Король расхохотался:
— Черт возьми, неплохая мысль! Ты будешь дворянином, и на твоем гербе будет изображен индюк!
 
Главным адвокатом парламента во времена кардинала Ришелье был Толон, человек весьма недалекий. Однажды в присутствии короля адвокат превозносил до небес кардинала, но говорил при этом с такой откровенной бездарностью, что после заседания Ришелье сказал ему: «Толон, вы сегодня ничего не сделали ни для себя, ни для меня».
 
Герцог д'Эпернон с появлением при дворе кардинала Ришелье стал терять значение первого советника короля. Как-то кардинал и герцог встретились на лестнице сен-жерменского дворца, когда один шел по каким-то делам к королю, а другой покидал королевскую резиденцию.
— Что нового, герцог? — бросил на ходу Ришелье.
— Ничего, если не считать, что вы поднимаетесь, а я опускаюсь.
 
Епископ Ле-Камю был в гостях у Ришелье. Они разговорились о литературных новинках и коснулись книг, затрагивавших современные им политические проблемы. Речь зашла о трактате Жана Луи Бальзака «Государь» и о книге Силона «Министр».
— Что вы думаете о них? — полюбопытствовал кардинал, желая тем самым выведать мнение Ле-Камю о короле и себе самом, первом министре.
— Да так, ничего особенного! — нехотя отвечал епископ.
— Все-таки, скажите точнее...— настаивал Ришелье.
— Если точнее, то «Министр» никуда не годится, а «Государь» и того меньше! — заключил гость.
 
Если кардиналу Ришелье плохо говорили о ком-либо, он требовал представить ему этого человека. «Коль столько злого говорят о нем при дворе, следовательно, в нем есть несомненные достоинства»,— такой он делал вывод.
 
Кардинал Мазарини, сменивший Ришелье на месте первого после короля человека во Франции, отличался необыкновенной скаредностью и частенько запускал руку в казну или просто одалживал деньги у его величества, никогда при этом не возвращая долгов. Когда стал приближаться его смертный час, Мазарини представил Людовику XIV Кольбера, сказав: «Государь, я много задолжал вашему величеству, но, оставляя после себя Кольбера, я полностью таким образом рассчитаюсь с вами». Кольбер действительно прославился как талантливый финансист.
 
Едва начали распространяться слухи о кончине кардинала Мазарини, в одной из парижских газет, выходивших уже в то время, появилось такое сообщение: «Одни говорят что кардинал умер, другие — что жив, мы же не верим ни тому, ни другому».
 
Какой-то священник произносил проповедь при королевском дворе. «Мы все умрем, братья!» — патетически взвыл он в заключение. В этот момент вошел Людовик XIV и грозно посмотрел на проповедника. Тот мигом поправился: «Мы почти все умрем, братья!».
 
Людовик XIV вопреки тогдашней моде не носил при себе мужской муфты. Когда зимой во время сильных морозов случилась королевская охота, все дворяне, сопровождавшие короля, отогревали руки в этой ставшей уже обычной части зимней одежды, лишь он не прибегал к ее помощи. Один из дворян удивился, как это король терпит такую стужу с голыми руками. «Ничего удивительного,— пояснил ему товарищ,— его руки никогда не мерзнут, ибо он держит их в наших карманах».
 
Актер Доминик, любимец Людовика XIV, был удостоен чести присутствовать при королевской трапезе. Король, заметив в толпе придворных, почтительно взиравших на его застольные подвиги, лицедея, указал лакею на одно из яств и велел: «Передайте это блюдо Доминику!». А блюдо, на котором было уложено кушанье, было великолепной работы, из вызолоченного серебра, и Доминик, воспользовавшись тем, что Людовик употребил слово «блюдо», быстро уточнил у короля:
— Вместе с куропатками, ваше величество?
— Вместе с куропатками! — рассмеялся король.
 
Знаменитое произведение композитора Жана Батиста Люлли "Miserere" («Псалом») впервые исполнялось в присутствии Людовика XIV, который при звуках божественной мелодии опустился на колени, а следом за ним — и весь его двор. Когда исполнение закончилось, король-солнце спросил у герцога Граммона:
— Как вы находите это произведение нашего Люлли?
— Прекрасно, прекрасно, ваше величество, то есть прекрасно для ушей, а для колен — жестковато!
 
Людовик XIV посетил строительство Трианона в Версале, которое велось под наблюдением министра-распорядителя Лувуа, человека миролюбивого, не раз отговаривавшего короля от его многочисленных военных предприятий. Людовику показалось, что одна из оконных рам кривая. Последовал выговор министру за его невнимательность. Лувуа обидела эта мелочная придирка, и с тех пор при всяком удобном случае он стал подбивать его королевское величество на очередную войну, чтобы спокойно заниматься своим делом.
 
Герцог Граммон по поручению короля отправился в Марсель, чтобы в предстоящий праздник, согласно обычаю, освободить одного из каторжников, приговоренных на галеры. Когда он появился среди них и стал расспрашивать о причинах, приведших их сюда, каждый, естественно, всячески обеливал себя и доказывал свою невиновность. И лишь один чистосердечно рассказал о своих проступках. «Немедленно гоните этого негодяя, — приказал герцог. — Его присутствие может испортить честных людей, находящихся здесь».
Зарегистрирован
Oetavnis
Завсегдатай
****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 189
Re: Но дней минувших анекдоты...
« Ответить #5 В: 11/07/12 в 19:25:19 »
Цитировать » Править

Средневековье – продолжение
Королю доложили, что дворянство одной провинции совсем обеднело. Вскоре его величество специально посетил этот край и, к своему удивлению, увидел встречавших его дворян в роскошных праздничных нарядах. Король заметил им, что, видимо, они не так уж бедны, как заявляют об этом.
— Государь, узнав о вашем прибытии, мы сделали все, что должны были сделать, но мы должны за все, что сделали, — последовал ответ дворян.
 
Некий герцог принимал в управление отдаленную провинцию королевства. По местной традиции ему был вручен кошелек с тысячью луидорами. При этом его не преминули поставить в известность, что его предшественник великодушно отказался от подобного подношения в пользу города. «О, мой предшественник был неподражаемый человек!» — воскликнул герцог, пряча кошелек.
 
Королевский шут заметил однажды: «Удачно сострить можно только по адресу тех, кто попал в опалу».
 
Молодой гасконец, недавно причисленный к королевскому двору, встретил земляка, давно здесь пребывавшего, но без всякого продвижения, и пообещал похлопотать за него.
Он поставил старого служаку рядом с собой в таком месте, где непременно должен был пройти король. Представив друга, гасконец подчеркнул, что они вдвоем служат его величеству вот уже сорок шесть лет.
— Невозможно! Сорок шесть лет? — изумился король, глядя на юное лицо мушкетера.
— Именно так, государь. Он — сорок пять, а я — год. Вот и получается полных сорок шесть лет.
 
Шевалье, гвардейский офицер, был направлен из Парижа в провинцию. Здесь ему пришлось довольно долго находиться по делам. Когда он возвратился в столицу, товарищи стали ему сочувствовать, ведь наверняка в том провинциальном городке ему пришлось вращаться бог знает среди кого. «Вы ошибаетесь,— возразил гвардеец,— хорошее общество в этом городке такое же, как и всюду, а вот дурное — просто превосходно!».
 
Гасконец хвастался древностью своего рода: «До сих пор я выплачиваю проценты за ту сумму, которую заняли мои предки, когда собирались идти в Вифлеем на поклонение родившемуся Иисусу».
 
Бретонский дворянин, молчаливый и замкнутый, всегда отвечавший на вопросы кратко, оказался на обеде у знатной дамы. Здесь же был и начальник швейцарской гвардии, который решил разговорить бретонца.
— Какой вы предпочитаете суп?
— Рисовый.
— А какое пиво?
— Белое.
— Ну, а что вам нравится из дичи?
— Косуля.
И так десяток вопросов и столько же лаконичных ответов. Наконец швейцарец задал вопрос другого типа:
— Вы родом из Сен-Мало, города, который охраняется только собаками?
– Да.
— О боже, как странно!
— Не страннее того, что короля Франции охраняют швейцарцы! — вдруг неожиданно длинно ответил бретонец.
 
Испанский гранд, перелистывая книгу о тайнах природы и бытия, прочитал в одном месте, что широкобородые обычно бывают дураками. И вот, взяв в руки свечу, книгочей подошел к зеркалу, чтобы выяснить, какая же у него борода, да по неосторожности прижег ее. С невозмутимым видом поставил он свечу и написал на полях книги: «Пробатум эст», что значит по-латыни: «Испытано».
 
Коррехидор (главный администратор и судья в Испании и ее колониях) проезжал через небольшой городок подвластной ему области. По дороге оборвались постромки его кареты. Тут же появился местный алькальд (судья) с веревкой для починки неисправности. Коррехидор полез было за кошельком, чтобы вознаградить проворного младшего коллегу, но тот отказался от денег и с ловкостью провинциального оратора произнес: «Высокочтимый господин наш, за ваше мудрое руководство вверенной вам провинцией вы заслужили и не такую веревку!».
 
В одной из колоний Нового Света испанец обманом завладел лошадью индейца. Индеец пришел в город и пожаловался коррехидору. В суде испанец стал доказывать, что это его лошадь, называя ряд признаков, которые он уже успел запомнить. Тогда индеец, сбросив с себя накидку, покрыл голову лошади и спросил, какой глаз у лошади кривой.
— Правый,— наугад сказад испанец.
— Ни правый, ни левый,— отозвался индеец,— лошадь зрячая.
 
В дождливое лето в Париже была устроена процессия с молебном о ниспослании сухой погоды. Едва из церкви вынесли изображение святой Женевьевы (покровительницы города) и процессия двинулась, как хлынул ливень. «Святая ошиблась,— громко произнес епископ,— она решила, что у нее просят дождя».
 
В праздник святого Стефана монах должен был сказать похвальное слово в честь виновника торжества. Поскольку церемония затянулась и священнослужители изрядно проголодались, проповеднику стали нашептывать о максимальном сокращении панегирика. Монах взошел на кафедру и произнес: «Братья! Сегодня год тому, как я сказал все, что можно сказать об этом святом. Поскольку я более не слышал ничего нового о его делах в последующем, у меня нечего прибавить к тому, о чем я говорил тогда». И под общий шум одобрения сошел с кафедры.
 
Иоган Тецель, широко известный во времена Мартини Лютера продавец индульгенций, собрал в окрестностях Лейпцига значительную сумму денег и отправился далее, думая и впредь наживаться таким же образом. Но по дороге его подкараулил разбойник и отобрал всю наличность. Тецель предал грабителя яростному проклятию, предвещая ему все муки ада.
— А не у тебя ли я купил индульгенцию на самый большой грех? — без тени смущения спросил ловкач.— Вот она, скрепленная папской рукой.
Тецель вынужден был признать подлинность документа.
— Так нечего стращать меня адом, в противном случае люди догадаются, что твой товар никуда не годится,— заключил, удаляясь, предприимчивый молодец.
 
У одного удачливого парижанина, выбившегося из адвокатов в графы, спросили, почему на его карете нет герба. «Потому, что моя карета древнее моего герба»,— ответил он.
 
Плутоватый священник хотел во что бы то ни стало продать захудалую лошаденку крестьянину. Он всячески расхваливал ее мнимые достоинства и даже попытался погарцевать на ней. «Господин священник,— ухмыльнулся крестьянин,— когда вы захотите обмануть меня, взбирайтесь на свою кафедру, а не на эту лошадку».
 
Крестьянин ударом алебарды убил напавшую на него собаку, которая принадлежала богатому соседу. Виновника потащили в суд. Судья спросил его, почему он не защищался рукояткой. «Я бы несомненно так и поступил, если бы собака кусала меня хвостом, а не зубами»,— отвечал крестьянин.
Зарегистрирован
Oetavnis
Завсегдатай
****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 189
Re: Но дней минувших анекдоты...
« Ответить #6 В: 11/07/12 в 19:35:50 »
Цитировать » Править

Реннесанс и около
Герцог Козимо Медичи в свободное время занимался ваянием и однажды сделал статую Нептуна, приказав затем поставить ее на одной из площадей Флоренции. Повстречав вскоре Микеланджело, он не преминул спросить, какие чувства возбуждает в нем «Нептун».
— Совершенно религиозные,— отвечал великий мастер.
— Почему именно религиозные?
— Сколько раз я вижу эту статую, столько молю всевышнего, чтобы он помиловал нашего дорогого герцога за то, что он испортил такой великолепный кусок мрамора.
 
В числе современников, высоко ценивших художественный дар Тициана, находился и Карл V, испанский король. Однажды, когда художник работал в его присутствии, случайно упала кисть. Король тут же подал ее мастеру, сказав: «Тициан стоит того, чтобы ему служили короли».
 
Ханс Хольбейн работал живописцем при дворе Генриха VIII Тюдора. Один из лордов вздумал было однажды бесцеремонно вломиться в мастерскую художника, но тот, рассердившись, спустил его с лестницы. Оскорбленный вельможа отправился жаловаться королю и даже стал грозить смертью Хольбейну. «Милорд,— ответил ему король,— я запрещаю вам впредь приближаться к его мастерской, а за попытку покушения на его жизнь вы тут же будете казнены. Знаете ли вы, какая разница между вами и Хольбейном? Я могу прямо сейчас взять семь мужиков и сделать из них семь лордов, подобных вам. Но из семи таких лордов, как вы, я никогда не сделаю и одного Хольбейна».
 
У знаменитого живописца Тинторетто жила старая женщина, приходившаяся ему дальней родственницей. Она занималась хозяйством и везде совала свой нос, нередко досаждая мастеру. Однажды, рассердившись, художник решил наказать надоедливую старуху. Он поместил ее изображение среди убийц на своей известной картине «Смерть святого Стефана».
 
Ван Дейк писал портрет английской королевы. Она была далеко не красавицей, и поэтому художник справедливо опасался, что чем более он будет следовать правде, тем меньше окажется его гонорар. Между тем королева настаивала на правдоподобии. Но вот портрет закончен и представлен коронованной заказчице.
— Почему вы сделали мне такие красивые руки, оставив изображение лица в полном соответствии с моей внешностью? — спросила королева.
— Я реально смотрю на вещи, ваше величество. Лицо я оставил таким, каким оно есть, ибо оно не сулит мне никаких наград. А руки я приукрасил, поскольку надеюсь именно из них получить достойное вознаграждение.
 
Ван Дейк прибыл в Гарлем, чтобы познакомиться с живописцем Франсом Хальсом. Хальс частенько заглядывал в местные харчевни и трактиры (и не только в поисках типажей). Его и на этот раз не оказалось в мастерской. Ван Дейк, не называя своего имени, попросил разыскать его и сказать, что пришел заказчик. Вскоре появился сам Хальс в веселом настроении.
— Я немного занимаюсь живописью, но хотел бы получить портрет от руки самого знаменитого Хальса,— вкрадчиво обратился Ван Дейк.
Мастер тут же сел и небрежно набросал эскиз будущего портрета.
— Недурно,— отозвался гость,— но я сделаю не хуже. Будьте любезны, посидите некоторое время!
Хальс, смеясь, уселся на стул, но уверенность, сквозившая в движениях незнакомца, стала все более и более вызывать в нем смутные подозрения. Наконец он не выдержал и подбежал к мольберту.
— Ван Дейк! Приветствую тебя! — радостно воскликнул Хальс.
 
Мурильо, с бесконечным вдохновением отдавая себя живописи, всегда подолгу работал над своими шедеврами. Это не устраивало нетерпеливых заказчиков-церковников, которые нередко довольно прямолинейно намекали на необходимость ускорения творческого процесса. Когда настоятель одного монастыря спросил, почему художник не заканчивает картину в срок, Мурильо, обратив глаза к небу, с пафосом произнес: «Я жду, когда всевышний посетит меня и побеседует о моем деле».
 
В Кадиксе, где Мурильо писал «Свадьбу святой Екатерины», он упал с лестницы и сильно ушибся. Художник стоически переживал свой недуг, отвлекавший его от любимого дела. С трудом добирался до церкви, где помещалась картина Педро Кампана «Снятие с креста», перед которой подолгу просиживал, внимательно изучая приемы творчества коллеги. Однажды ризничий, желая пораньше удалиться домой, подошел к Мурильо и спросил, почему он так долго пребывает в этом месте. «Я жду, когда служители закончат снимать господа с креста»,— ответил художник.
 
Франсуа Рабле, возвращаясь из Рима в Париж, порядком поиздержался. Поэтому, остановившись в одной из гостиниц Лиона, не мог уже ни рассчитаться за проживание, ни продолжить свой путь. Тогда знаменитый писатель придумал вот что. В своем номере он на видном месте разложил пакетики с надписями: «Яд для короля», «Яд для королевы», «Яд для дофина». Вскоре хозяин гостиницы обнаружил зловещие пакетики и, решив, что имеет дело с заговорщиком, немедленно вызвал стражу. И вот Рабле под бдительной охраной был доставлен в Париж, где, представ перед судьями, рассказал о своей уловке. Когда эта проделка стала известна при дворе, король Франциск I, друживший с писателем, пригласил «отравителя» к себе на ужин и долго смеялся, слушая его дорожные приключения.
 
В одной из поездок Рабле сопровождал королевский секретарь, человек очень впечатлительный и, кроме того, безмерный хвастун, изрядно надоевший великому гуманисту своими россказнями. Прибыв к вечеру в небольшой город, расположенный в горной местности, путники решили прогуляться и осмотреть местные достопримечательности. Однако небылицы болтливого секретаря портили Рабле впечатление от увиденного.
Подошли к мосту, смело переброшенному через пропасть. Секретарь принялся расхваливать его архитектурные достоинства, а Рабле заметил:
— Мне сказали, что у моста есть еще одно удивительное свойство.
— Какое же? — загорелся любопытством спутник.
— Он называется мостом правды и заколдован таким образом, что всякий лжец, вступивший на него, немедленно проваливается в бездну. Но я думаю, что все, о чем вы мне рассказываете, сущая правда, и поэтому мы счастливо переправимся на ту сторону.
С этими словами Рабле, сам любитель всевозможных выдумок, направился по мосту. Королевский секретарь предпочел остаться, и знаменитый сатирик наконец-то смог спокойно побродить.
 
Великий коронный гетман Речи Посполитой Замойский решил утвердить в чине каштеляна (помощник воеводы и судьи, обычно из знатных феодалов) известного поэта польского Возрождения Яна Кохановского. Однако поэт отказался от почетного привилея, написав гетману: «Благодарю за оказанную честь, но я не пущу в мой дом каштеляна, чтобы он не испортил то, что сделано Кохановским».
 
Печален был конец Томаса Мора, достигшего поста канцлера Англии, но из-за придворных интриг по поводу его приверженности католицизму оказавшемуся в Тауэре. Автора знаменитой «Утопии», книги об идеальном и справедливом будущем, приговорили к смертной казни. Когда он был подведен к эшафоту, то попросил одного из присутствующих помочь ему взойти по ступеням: «Помогите мне только подняться, а уже спускаться просить вас не стану».
 
Друг Томаса Мора, писатель Эразм Роттердамский, посвятивший, кстати, ему великолепное произведение «Похвала глупости», наоборот, был обвинен у себя на родине, в Нидерландах, в склонности к протестантизму. Обвинения основывались на том, что Эразм в пост употреблял скоромную пищу. «Что поделаешь! — оправдывался известный гуманист.— Лично я — добрый католик, но желудок мой — решительный лютеранин».
 
Держатели власти, считавшие себя всесильными даже в мире творчества, как можно бдительнее (в меру своей сообразительности) следили за умонастроениями. На другой день после премьеры мольеровского «Тартюфа» зал театра вновь был переполнен, и это вызвало беспокойство в высших сферах. Перед самым началом спектакля неожиданно на сцене возник посланец от президента Национального собрания и возвестил о запрещении пьесы. Тогда к неистовствовавшей публике вышел сам Мольер и произнес: «Милостивые судари! Мы сегодня хотели представить вам «Тартюфа», но господин президент не хочет, чтобы мы представляли его!».
 
Любимым актером у Мольера был Мишель Барон. Как-то раз тот обратился к своему театральному патрону с просьбой помочь нуждающемуся провинциальному артисту.
— Насколько вы знакомы с ним? — спросил Мольер.
— Он был моим другом, пока я не сделался вашим.
— В таком случае сколько же ему дать?
— Я думаю, пистоля четыре достаточно.
— Вот четыре пистоля от меня,— сказал комедиограф,— а вот — двадцать, которые вы вручите ему как своему другу.
 
Один священнослужитель стал уговаривать Мольера пожертвовать что-либо для монастыря.
— К сожалению, я увяз в долгах,— отвечал великий комедиограф.
— Более всего ты должен богу — более, нежели всем твоим заимодавцам вместе взятым,— стал увещевать его каноник.
— О, конечно,— согласился автор «Тартюфа»,— но всевышний, по-моему, не требовал так нахально выплаты долгов, как это делают некоторые заимодавцы.
 
После смерти Мольера к принцу Конде, его большому почитателю, явился один доморощенный поэт и в расчете на награду предложил эпитафию на гробницу великого комедиографа. Прочтя эпитафию, принц воскликнул: «Было бы гораздо лучше, если бы вы поменялись ролями и Мольер писал эпитафию на вашу могилу!».
 
В XVIII в. во Франции творил знаменитый последователь Эзопа, писатель Жан Лафонтен. О его баснях кто-то сказал: «Это корзина прекрасных вишен: хочешь выбрать лучшую, а кончается тем, что корзина пустеет». Сам баснописец, внимательно оглядывавший окружающий мир, воспринимал все стоически, заявляя, что привыкнуть можно ко всему на свете, даже к жизни. «Льщу себя надеждой,— утверждал он, — что грешники, участь которых так оплакивают, рано или поздно привыкают и начинают себя чувствовать в аду, как рыба в воде».
 
Супруга Лафонтена зашла как-то в его кабинет и застала мужа рыдающим над рукописью. В ответ на вопрос о причинах такого горя он прерывающимся голосом прочитал главу повести, в которой герой не в силах преодолеть препятствий, чтобы соединиться со своей любимой. Жена автора тоже заплакала и стала умолять:
— Сделай так, чтобы они оказались вместе!
— Не могу,— всхлипнул Лафонтен,— я пишу еще только первый том.
 
Старинная французская пословица гласит: «Поэты рождаются в провинции, а умирают в Париже». Франсуа Малерб был тому прямым подтверждением. Этот провинциал из далекого от столицы городка Кан стал первым поэтом классицизма. А кроме того, он преуспел в создании основ будущей Французской академии, имел обширные познания во многих научных областях.
Из-за стремления отделать свои стихи до полного совершенства Малерб писал довольно медленно и поэтому попадал иногда в нелепые положения. Принявшись как-то за оду на смерть жены своего коллеги и друга Вердена, поэт трудился над этим произведением три года. Когда же наконец ода была готова, то оказалось, что Верден уже успел жениться вторично.
 
Известно, что Малерб совершенно не умел декламировать свои стихи, захлебывался, заикался и проглатывал половину слов. Но желание читать их было неодолимо, ибо поэту не терпелось поскорее узнать мнение об очередном произведении. В то же время он не выносил замечаний в адрес своей дикции. Как-то раз, прочитав своему другу новое стихотворение, Малерб тут же спросил о впечатлении и получил такой ответ:
— Извини, дорогой, но я почти ничего не расслышал; ты съел половину слов.
— Милостивый государь! — вскипел Малерб.— Мои стихи — что хочу, то и делаю. Могу их съесть совсем!
 
Большой труженик, Малерб чрезвычайно дорожил временем и всегда резко обрывал пустые и ненужные разговоры. Как-то вечером, возвращаясь домой после ужина в отеле «Бельгард» в сопровождении слуги, несшего впереди фонарь, он встретился с Сент-Полем, знатоком всех больших и малых событий, происходивших в Париже. Тут же Сент-Поль обрушил на стихотворца водопад всяких новостей. Послушав минуту-другую, Малерб прервал рассказчика словами: «Прощайте, месье! Вы меня заставили сжечь свечу на пять су, а то, что вы мне рассказали, не стоит и одного».
 
Малерб обедал однажды у руанского архиепископа и уснул перед окончанием трапезы. Прелат, который собирался идти читать проповедь, разбудил его и стал приглашать послушать слово божье. «Избавьте меня от этого,— проворчал поэт,— я хорошо усну и без вашей проповеди».
 
Малерб со своими друзьями Мустьером и Раканом решил навестить шартрскую обитель, чтобы кое-что выяснить у отца Шазери. Однако тот неохотно отнесся к визиту и, дабы каким-то образом отделаться от гостей, велел передать им, что накануне аудиенции положено каждому по очереди полностью прочитать вслух «Отче наш». Визитеры вынуждены были повиноваться. Но и после этого Шазери медлил с выходом. Наконец он все же появился и, придав своему лицу озабоченное выражение, произнес со вздохом:
— Дети мои, пока вы читали молитву, истекли те свободные минуты, которые оставались до службы. Приезжайте в следующий раз.
— Падре,— обратился к нему Малерб, понявший уловку служителя церкви,— в таком случае верни нам время, истраченное на «Отче наш».
 
Когда Малерба упрекнули в том, что в одном из стихотворений он неточно воспроизвел псалом Давида, посягнув тем самым на библию, поэт вскипел:
— Видимо, вы считаете меня безропотным слугой Давида, обязанным выполнять хозяйские распоряжения без всякого рассуждения. Так пусть же он сочтет за счастье, что я его представил читающей публике!
 
Один из знакомых пригласил Малерба на обед. Прибыв по указанному адресу, поэт увидел на пороге дома молодого человека, празднично одетого, в перчатках и шляпе.
— Милости просим,— поклонился тот гостю.
— Кто вы?
— Я повар.
— О боже! — воскликнул Малерб.— Обедать у человека, повар которого в 11 часов не на кухне, да еще в шляпе и перчатках!
 
Гвардеец по имени де Пиль убил во время ссоры сына Малерба. Потрясенный отец немедленно отправился в Ля-Рошель, где в это время находился король, и стал требовать наказания убийцы. Но ему было отказано. Тогда 73-летний поэт во всеуслышание объявил, что вызывает де Пиля на дуэль. Присутствовавшие при этом офицеры гвардии рассмеялись над новоявленным дуэлянтом столь почтенного возраста. Все же среди них нашелся один почитатель престарелого метра, который, отведя Малерба в сторону, стал уговаривать его.
— Ведь это бессмысленный риск,— убеждал он поэта.
— Если кто рискует,— отвечал Малерб,— так это проклятый де Пиль.— В мои годы уже все равно: умереть в постели или на дуэли.
 
Французскому композитору Жану Филиппу Рамо ставили в упрек, что он для своих опер использует такого ничтожного либретиста, как Каузак. «Дайте мне сводку правительственных сообщений — и я переложу это на музыку»,— ответил композитор.
Зарегистрирован
Oetavnis
Завсегдатай
****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 189
Re: Но дней минувших анекдоты...
« Ответить #7 В: 11/07/12 в 19:43:39 »
Цитировать » Править

Король Людовик XIV, знакомя герцога Вивонского с недавно появившимися сооружениями Версаля, сказал.
— Вы помните, что на этом месте когда-то была мельница?
— Да, сир. Здесь ее уже нет, но ветер остался.
 
В последние годы жизни Людовика XIV в Версаль был приглашен модный проповедник аббат Вове, сын бедного ремесленника, славившийся своими радикальными по содержанию речами. Однажды в присутствии короля и его окружения аббат стал, не называя имен, громко порицать беспутную жизнь именитых стариков. Людовик, не желая, чтобы эти слова были отнесены в его адрес, обернулся к маршалу Ришелье и произнес с усмешкой:
— Кажется, дорогой маршал, этот проповедник набросал немало камешков в ваш огород.
— Да, ваше величество. И он бросал с такой силой, что они из моего огорода отскакивали в самый Версаль,— парировал Ришелье.
 
Французская королева отправила своего курьера с тайным посланием к банкиру Богиону. Банкир дал устный и не менее секретный ответ: «Скажи ее величеству, что, хотя это и возможно, и будет сделано, это будет сделано, даже если будет невозможно».
 
Старый герцог Ришелье во время долгого совещания по каким-то военным вопросам в Версале получил записку от одной близкой ему молодой особы. В записке значилось: «Милостивый государь! Сегодня я должна уплатить моей модистке долг по векселю, о котором по моей вечной рассеянности, вызванной всецелым вниманием к вам, я совершенно забыла. Буду вам искренне признательна, если вы пришлете мне 200 луидоров». Но самое впечатляющее находилось ниже, в постскриптуме: «Мне очень совестно, что я оторвала вас от дел, и я решила не беспокоить вас моим посланием и порвать эту записку, но быстроногая моя горничная успела уже упорхнуть в Версаль, а возвратить ее просто не было возможно».
 
Когда обсуждалась возможность войны с Англией, маршал Ришелье, распалясь, обратился к королю:
— Ваше величество, если вы сделаете меня главнокомандующим, то я обещаю через три месяца или прислать ключи от Лондона, или мою собственную голову!
— Дорогой герцог! — ответил король.— В вашей голове у меня нет нужды, а если бы вы прислали все же ключи от Лондона, то я бы немедленно отослал их обратно.
 
Версальский парикмахер, чье заведение размещалось рядом с местом заседаний конституционного совета, написал на вывеске: «Здесь бреют духовенство, причесывают дворянство и придают благородный вид третьему сословию» (Третье сословие — купцы, ремесленники, крестьяне, позже — буржуазия и рабочие).
 
После смерти вельможи де Брейтеля его вдова энергично принялась за поиски нового мужа. Один старый граф, пытавшийся ухаживать за ней, упрекнул: «Сударыня! Неуже ли вы не чувствуете, какое это счастье — носить имя человека, который уже не в силах натворить глупостей?».
 
Принц Гастон Орлеанский прогуливался в полдень по партеру Версаля в сопровождении придворного, который из почтения к принцу держал шляпу в руках. Было очень жарко, но Гастон Орлеанский так увлекся беседой, что не замечал этого, тем более что его-то голова была защищена от палящих лучей солнца. Во время разговора он все время подчеркивал, что любит своих друзей с жаром и пылкостью. «Моя голова чувствует это уже более часа»,— подтвердил его собеседник.
 
Жена маршала Люксембургского считала себя покровительницей литераторов. Одна из ее подруг спросила, почему именно драматурга Лагарпа она выбрала себе в кавалеры на балу. «Ах, душечка,— воскликнула в ответ герцогиня, – он так хорошо подает руку!».
 
Два разбогатевших при Людовике XIV барона-финансиста, Бурвале и Тевенин, заспорили во время одного из приемов в Версале о первенстве. В пылу пререканий Тевенин бросил Бурвале упрек:
— Вспомни, что ты был моим лакеем!
— Да, был,— признал тот,— но если бы ты был моим лакеем, то оставался бы им до сих пор!
 
Кто из отцов, преуспевающих в делах, желая видеть воплощение собственных достоинств в детях, не стремился сделать их продолжателями своих трудов? Эту чрезвычайно древнюю традицию пытался соблюсти и парижский нотариус Аруэ, услугами которого пользовались довольно известные лица, приближенные даже к самому королю Франции. Но его надеждам не суждено было сбыться. Сыновья маститого правоведа избрали иной род деятельности: старший с усердием погрузился в теологическую литературу и стал богословом, младший, Мари Франсуа, с еще большей охотой увлекся поэзией и вообще отвернулся от бога. Несмотря на то что оба знали толк в избранной сфере деятельности, отец сокрушался: «Я вырастил двух дураков: один дурак в прозе, другой — в стихах». Видимо, чтобы окончательно отмежеваться от юриспруденции, тот из братьев, что носил имя Мари Франсуа, переменил себе фамилию и стал именоваться Вольтером.

 
Вольтеровский «Эдип» вызвал у публики восторг. В толпе, окружившей автора после премьеры, оказался и Бернар Фонтенель, почитаемый академик и поэт, который обратился к Вольтеру:
— Я рад поздравить вас, вы располагаете талантом, но вы не созданы для театра — вы слишком горячи.
— У меня есть возможность поостыть,— учтиво, но дерзко ответил Вольтер,— взявшись за чтение ваших сочинений.
 
Популярность, пришедшая к Вольтеру после постановки «Эдипа», побудила Филиппа Орлеанского, герцога-регента, сделать красивый жест: он повелел выбить в честь автора памятную медаль. Известному медальеру де Лоне было указано, чтобы медаль крепилась на золотой цепочке, сделанной в соответствии с пожеланием творца «Эдипа». Мастер отправился к Вольтеру и спросил, какой должна быть цепочка — из маленьких колечек, филигранная или наподобие миниатюрных зернышек. «По-моему,— с лукавой улыбкой посоветовал Вольтер,— вы угодите мне, если за образец возьмете обыкновенную колодезную цепь».
 
Писатель Ламот-Гудар, беседуя с Вольтером о его «Эдипе», сказал:
— Это лучшее произведение, которое я читал. Его необходимо переложить на прозу.
— Сделайте одолжение,— отозвался Вольтер,— а я тем временем переложу на стихи вашу «Инессу». (Дело в том, что «Инесса» была совершенно неудачной попыткой Ламот-Гудара взяться за стихи.)
 
— Какая разница между хорошим и прекрасным? — спросили Вольтера.
— Хорошее требует доказательств, а прекрасное их не требует,— таков был его ответ.
 
О писателе Пьере Мариво Вольтер сказал: «Этот человек знает все тропинки человеческого сердца, но не знает большой дороги к нему».
 
Вольтер высоко отзывался о произведениях Альбрехта Галлера. Некто, услышав это похвальное мнение, заметил, что Галлер не слишком одобрительно говорит о Вольтере. «Увы,— вздохнул тот,— все мы смертные, удел которых — ошибаться. Возможно, в данном случае мы оба ошибаемся».
 
Начинающий автор принес Вольтеру трагедию с просьбой высказать о ней свое мнение. Познакомившись с текстом, Вольтер заключил: «Написать такую трагедию несложно. Сложность заключается в том, что ответить ее создателю, когда он спрашивает ваше мнение».
 
Кружок литераторов, враждебно настроенных к Вольтеру, стал распространять слухи, будто одна из его трагедий, «Альзира», написана не им.
— Я весьма желал бы,— заметил некто, услышавший такие инсинуации,— чтобы это было действительно так.
— Почему же? — спросили его.
— Потому что тогда у нас было бы одним великим поэтом больше!
 
Парикмахер из города Лангр по имени Шарль Андре сочинил пятиактную драму в стихах «Землетрясение в Лиссабоне» и отправил ее Вольтеру, сопроводив письмом, в котором сообщал, что надеется получить от «коллеги» достойный отзыв. Вольтер ответил новоиспеченному «драматургу» посланием на четырех страницах, состоявшем из повторенной сто раз фразы: «Мастер Андре, займитесь париками!».
 
Корректор, вычитывавший трагедию Вольтера «Ирена», считая себя другом автора, переделал некоторые стихи. Когда он принес драматургу оттиски произведения, у того гостил архитектор Перроне, строитель великолепного Нейлийского моста. Вольтер, прочитав свой труд, подправленный корректором, воскликнул: «Ах, господин Перроне, вы весьма счастливы, что не знакомы с этим месье. Он бы обязательно переделал свод вашего моста».
 
Вольтер заглянул к своему приятелю Жаку Вокансону, знаменитому механику и изобретателю, у которого в этот момент находился монарх соседней державы. Его величество, всецело поглощенное разглядыванием механических кукол в полный человеческий рост, непонимающе взглянул на представленного ему поэта и философа. Король только и делал, что расспрашивал изобретателя о его чудесных детищах, удивительно похоже подражавших движениям людей. Вокансон почувствовал неловкость перед Вольтером и, улучив минутку, шепнул ему на ухо:
— Перед вашим приходом его величество выражал восторг по поводу ваших сочинений...
— Вот как! И вы заставили его это сделать? Узнаю ваш талант оживлять кукол.
 
Брат президента Парижского парламента, Помпиньян, направил Вольтеру письмо с угрозой обрезать ему уши. Вольтер переслал это письмо министру Шуазелю, сопроводив его следующим комментарием: «Семейство Помпиньян не жалует почему-то моих ушей, но мне они крайне необходимы, чтобы слышать те восторженные похвалы, которые повсюду раздаются в ваш адрес, господин министр».
 
Полиция заподозрила Вольтера в авторстве крамольных стихов, зло высмеивавших падение нравов с приходом к власти Филиппа Орлеанского. Стихи, ходившие по рукам, попали и на стол герцога, который стал подыскивать предлог, чтобы отдать приказ об аресте Вольтера.
Однажды они случайно встретились во время прогулки в саду Пале-Рояля.
— Я хочу показать вам вещицу,— сказал регент,— которую вам еще не приходилось видеть.
— И что же это? — полюбопытствовал Вольтер.
— Бастилия! — зловеще пояснил герцог.
— О, ваше высочество! — учтиво поклонился Вольтер.— Будем считать, что теперь она мне знакома.
 
По доносу некоего Борегара, втершегося в доверие к Вольтеру, тот был арестован и заключен в Бастилию, где находился около года. После освобождения его доставили во дворец с тем, чтобы он публично выразил Филиппу Орлеанскому благодарность за гуманный жест. Регент почему-то долго не показывался, и бывший узник королевской тюрьмы, пребывая в тягостном ожидании, смотрел в окно. Стояла мерзкая погода, шел мокрый снег, кругом — слякоть, и Вольтер, глядя на все это, заметил вслух: «Можно подумать, что на небе тоже учреждено регентство».
 
Во время встречи Вольтера с герцогом Орлеанским произошел такой разговор.
— Ведите себя должным образом,— снисходительно посоветовал регент,— а я должным образом позабочусь о вас.
— Буду бесконечно рад и признателен вашему высочеству,— отвечал Вольтер,— но об одном умоляю: не заботьтесь о моем жилище!
 
Регент обещал подыскать при дворе какую-нибудь значительную должность Вольтеру. Через некоторое время тот вежливо напомнил об обещании. Герцог, которого сопровождали при этой встрече четыре министра, со смехом отозвался:
— Я не забыл о тебе — ты будешь ведать департаментом придворных шутов.
— Что вы, ваше высочество! — ответил Вольтер.— Там у меня будет слишком много конкурентов. Четырех я уже вижу.
 
Когда в 1733 году появились «Философские письма» Вольтера, французский парламент, возмутившись их содержанием, постановил сжечь это крамольное произведение. «Тем лучше,— сказал по этому поводу Вольтер,— мои книги, как каштаны: чем больше их жарят, тем больше продают и тем аппетитнее они становятся».
 
Во время пребывания Вольтера при дворе Фридриха II, прусского короля, его величество предложил ему прокатиться на лодке. Вольтер, заметив в лодке течь, проворно выскочил на берег.
— О, как вы опасаетесь за свою жизнь! — рассмеялся король.— Я так этого совершенно не боюсь.
— Естественно,— ответил автор «Кандида»,— королей на свете немало, а Вольтер — единственный.
 
Живя в Потсдаме, резиденции прусского короля Фридриха II, Вольтер однажды за ужином у него стал характеризовать идеального монарха и тирана. Затем, вдохновляясь в ходе своих рассуждений, он начертал впечатляющую картину ужасных бедствий, в которые ввергает людей безумство деспота, завоевателя и поработителя. Король, заслушавшись, так расчувствовался, что у него на глазах показались слезы. «Смотрите! Смотрите! — закричал Вольтер.— Тигр плачет!».
 
Вольтер не мог переносить казарменно-пунктуального стиля жизни прусского двора, где монарх первый подавал пример превращения быта в часовой механизм. Самым ужасным преступлением здесь считалось опоздание на официальные приемы, чем Вольтер особенно грешил. По этому поводу рассказывают, что когда однажды он появился в разгар какого-то званого обеда, король молча встал из-за стола и написал мелом на мраморной плите камина: «Вольтер – первый осел». Прочитав написанное, Вольтер дописал внизу: «Фридрих Второй».
 
Проезжая городок Суассон, Вольтер был встречен представителями местной академии — провинциального общества любителей наук и словесности. На их слова о том, что Суассонская академия является старшей дочерью Французской академии, знаменитый путник ответил: «Вы совершенно правы, господа! Да, она старшая дочь, причем такая благоразумная и порядочная в поведении, что никто даже словечка не молвит о ней».  
 
Непримиримая вражда к католической религии содействовала присвоению Вольтеру прозвища антипапы. Однажды ему представили девушку, которая незадолго перед этим вместе с родителями посетила Рим и была осчастливлена целованием папской туфли. Рассказывая с восторгом об этом событии Вольтеру, она так увлеклась, что тот, не выдержав,
мягко прервал ее: «Мадмуазель, если вы испытали счастье от целования обуви папы, то в моих силах доставить вам нечто более приятное: поскольку я антипапа, то разрешаю вам поцеловать меня в лицо».
 
В беседе о потусторонней жизни Вольтер заявил: «Попав на небо, мы трижды будем удивлены. Во-первых, потому, что встретим там тех, кого мы не надеялись встретить; во-вторых, что не встретим там тех, кого мы надеялись встретить; и в-третьих, из-за того, что сами там окажемся».
 
Узнав, что в монастыре Сенон богатая библиотека, Вольтер обратился к настоятелю с просьбой разрешить ему пожить здесь некоторое время. Тот согласился при условии. что гость будет строго соблюдать монастырский устав — посещать молебен и т. д. Вольтер вынужден был подчиниться. И вот вскоре ему пришлось участвовать в продолжительном праздничном шествии. Он шел, опираясь на руку своего секретаря, протестанта по вероисповеданию. Маркиз д'Аржанс впоследствии сострил по этому поводу: «Это, кажется, единственный случай, когда неверие, опираясь на ересь, воздавало почтение церкви!».
 
Однажды кто-то спросил Вольтера:
— Месье, вы помирились с богом?
— Мы с ним кланяемся, но не разговариваем,— ответил тот.
 
Когда Вольтер возвращался из Швейцарии в Париж, на границе его стали расспрашивать, не везет ли он как-либо контрабанды. «Господа,— отвечал знаменитый путник,— в экипаже нет никакой контрабанды, кроме меня самого!».
 
Иноземный господин, навестив Вольтера в его замке в Ферне, был польщен оказанным ему приемом и вознамерился провести в этом восхитительном убежище несколько недель.
«Месье, — со смехом сказал ему Вольтер, — вы, я вижу, изо всех сил не желаете походить на Дон-Кихота: тот принимал трактиры за замки, а вы принимаете замки за трактиры».
 
Кто-то сказал Вольтеру, что, злоупотребляя работой и кофе, он убивает себя. «А я уже родился убитым»,— ответил он.
 
Известный французский художник Жозеф Верне был однажды представлен Вольтеру, который обратился к нему со следующими словами:
— Господин Верне, вы обессмертили свое имя. Ваши краски переживут время.
— Мои краски не стоят ваших чернил,— скромно отозвался художник.
 
По французской традиции лица, включенные в число академиков, считались бессмертными. Но далеко не все из них обрели это замечательное свойство, оставшись в памяти потомков. Такой чести удостоились лишь действительно великие таланты — и не только благодаря своему вкладу в науку, искусство, но также потому, что умели блестяще шутить в самый серьезный момент.
 
В одном парижском салоне однажды собрались известные ученые, писатели и поэты, которые, рассуждая о разных важных предметах, часто повторяли слово «философия». Хозяйка салона вмешалась в беседу и спросила, какое же добро оказали человечеству нынешние философы, так здесь восхваляемые.
— Какое добро они сделали, мадам? — переспросил ее Д'Аламбер и с пафосом воскликнул: — Они изрубили лес предрассудков, который стоял на пути людей, стремившихся к истине!
— Поэтому и неудивительно,—отозвалась хозяйка,— что вы сегодня раздаете нам столько валежника.
 
Принц Конде увлекался литературой и нередко собирал у себя писателей, с которыми беседовал, довольно безапелляционно высказывая свои суждения о творчестве. Присутствующие, знавшие его крутой нрав, обычно с ним соглашались. Но как-то раз среди гостей оказался Никола Буало. Знаменитый автор «Поэтического искусства», послушав разглагольствования принца, осмелился возразить ему. Слово за слово, разгорелся спор, и во взгляде августейшего хозяина засверкали молнии. Буало поспешно умолк. Улучив момент, он шепнул одному из друзей: «Клянусь отныне, видя, что принц неправ, всегда быть с ним одного мнения!».
 
Некто, показывая Буало стихи графоманствующего маркиза, непомерно восхвалял их. Тот, просмотрев бегло вирши, высказал совершенно противоположное мнение и добавил: «Если вы в таком восторге от стихов маркиза, то вы мне окажете большую честь, когда будете считать мои стихи ни на что негодными».
 
Людовик XIV пригласил Буало и показал ему стихи собственного сочинения, спросив при этом его мнение. «Ваше величество,— отвечал Буало,— для вас нет ничего невозможного: вы хотели написать плохие стихи и вам это полностью удалось».
 
«Я стараюсь точно приходить на свидания, — говорил Буало, — потому что заметил, что те, которые ждут, ни о чем другом не думают, как только о недостатках тех, кто их заставляет ждать».
 
Бернара Фонтенеля трижды проваливали на выборах в академию. Он нередко рассказывал об этом впоследствии и всегда прибавлял: «Я повторяю эту историю тем, кто убивается из-за того, что не прошел в число академиков, но так никого и не утешил».
Когда сам Фонтенель был наконец избран в ряды «бессмертных», то в заключение своей благодарственной речи произнес: «Теперь на всем свете осталось всего 39 человек умнее меня!». (Во Французской академии 40 членов.)
 
Однажды секретарь академии Ренье, делая какой-то сбор, обходил со шляпой всех присутствующих. В числе академиков находился один, выделявшийся общепризнанной скупостью. Этот скряга все-таки положил что-то в шляпу Ренье, но тот не заметил и подошел к нему вторично.
— Но я уже дал! — энергично запротестовал прижимистый академик.
— Я верю, но не видел, — отвечал ему секретарь.
— А я видел, но не верю! — вмешался Фонтенель.
 
Фонтенель написал оперу на классический сюжет «Фетида и Пелей», где в третьем акте участвует хор жрецов Судьбы. Это вызвало недовольство ряда церковников, а парижский архиепископ вообще потребовал исключить хор. Автор на это ответил: «Я не трогаю его священников, так пусть и он не трогает моих».
 
В прежние времена «королевский» пирог (рождественский, в который запекают боб: тот, кому достается этот боб, объявляется «королем» или «королевой») разрезался до начала еды. Однажды выпало быть таким «королем» Бернару Фонтенелю. Он почему-то не торопился оделять присутствующих поставленными перед ним отменными блюдами.
— Король забывает своих подданных,— шутливо упрекали его.
— Вот так всегда у нас, королей,— пояснил Фонтенель.
 
Прожив столетнюю жизнь, Бернар Фонтенель сначала почти потерял слух, а затем стал слепнуть, что дало ему повод сказать: «Я уже понемногу отправляю вперед мой багаж». Он не терял способности острить до конца своих дней. Когда доктор стал расспрашивать умирающего Фонтенеля  о его самочувствии, то услышал: «Я ничего не чувствую, кроме трудности существовать», а затем академик добавил: «Чувствую, что уже ничего не чувствую».
 
Еще при жизни Бернара Фонтенеля стихотворец Пирон выставил свою кандидатуру во Французскую академию, академик-патриарх, будучи тугим на ухо, почти не вникал в текущие дела этого храма науки и литературы, но яростные жестикуляции споривших коллег привлекли его внимание. Он попросил соседа, чтобы тот объяснил ему, в чем дело. В полученной записке говорилось, что речь идет о Пироне и что Пирон несомненно достоин кресла в академии, ведь он является автором известной оды.
— Ах, да! — воскликнул Фонтенель.— Если он действительно это сделал, его следует ругать, а если он этого не сделал, его следует не принимать.
 
Один начинающий поэт послал Пирону фазана. На следующий день он явился к нему, полагая, что получит благосклонную поддержку своих начинаний, и протянул Пирону рукопись трагедии в стихах. «Это что, приправа к фазану? — вскричал стихотворец.— Если я должен есть фазана под этим соусом, то лучше забирайте его обратно».
 
Пирон был лично знаком с Вольтером, но их дружба носила странный характер: они только и подыскивали случай, как бы насолить друг другу и выставить на свет в неловкой ситуации.
Однажды на спектакле Вольтер расположился в ложе с прекрасными дамами, а Пирон оказался в партере и, конечно, чувствовал себя неуютно.
— Пирон, как дела? — окликнул его Вольтер, но тот не отозвался.
Через несколько дней в том же театре в партере оказался Вольтер, а Пирон — в ложе. И Пирон решил, что пора, наконец, ответить на вопрос своего приятеля, поэтому он и крикнул ему:
— Вольтер, прекрасно!
 
Большая библиотека Вольтера привлекала Пирона, и тот частенько заглядывал туда, но каждый раз каким-то острым словцом пытался придать своим посещениям независимый характер. Прикинув, что у Вольтера очень много книг богословского содержания, причем редких и весьма ценных, Пирон с улыбкой отметил:
— Вольтер, по-моему, это совершенная глупость — быть безбожником, ругать церковников и тратить столько времени и денег на приобретение подобных книг.
— За эту глупость, дорогой Пирон, служителям церкви приходится расплачиваться передо мной в троекратном, если не в большем, размере,— ответил Вольтер.
 
Однажды Вольтер и Пирон поссорились, причем последний считал себя незаслуженно обиженным. На следующий день Пирон, стараясь быть незамеченным, пробрался к дверям Вольтерова кабинета и мелом написал на них: «Грубиян». Хозяин, услышав шорох, направился к дверям, а в это время «таинственный» посетитель стремглав кинулся по лестнице вниз, к выходу. Однако Вольтер через окно увидел его и тут же отправился следом.
— Чем могу быть полезен? — только и смог спросить растерявшийся Пирон.
— Сегодня утром я обнаружил на моих дверях ваш новый псевдоним и решил узнать, что побудило вас придумать себе такое оригинальное имя,— как ни в чем не бывало сказал Вольтер.
 
Когда состоялась премьера очередной комедии Вольтера, Пирон отозвался резкой критикой в одном из журналов. Вольтер же, нисколько не смущаясь, тем более что публика валила валом на все последующие представления комедии, предпринял отдельное, роскошное издание ее текста в виде книги, на обложке которой по желанию комедиографа был изображен осел, усердно щиплющий лавровый венок. Это был намек на литературного противника. Однако Пирон сменил гнев на милость и поместил в следующем номере того же журнала более благосклонный отзыв. Свою статью он заключил словами: «Уважаемую публику призываю обратить внимание на недавно вышедшую книгу г-на Вольтера, на обложке которой помещен портрет автора». Вольтер после этого спешно кинулся скупать все экземпляры, имевшиеся в парижских лавках.
 
Жан д'Аламбер абсолютно не признавал никаких различий в социальном положении и чинах. Все, с кем он имел дело, были встречаемы им всегда одинаково, что приводило в отчаяние его домоправительницу, считавшую такое поведение главным препятствием для карьеры и житейского благополучия.
— Из вас никогда не получится ничего путного,— ворчала она на ученого.— Вы так и останетесь на всю жизнь философом!
— А что же такое по-твоему — философ? — полюбопытствовал д'Аламбер.
— Да это такой дурак, который бьется всю жизнь ради того, чтобы о нем заговорили, когда его уже не будет на этом свете.
 
Дени Дидро был страшно рассеян и к тому же совершенно беззаботен. Нередко у него похищали рукописи, которые затем продавали и издавали без его ведома. Случалось, что среди таких работ попадались запрещенные цензурой, поэтому автору приходилось иногда иметь неприятные встречи с властями. Он вынужден был признаваться, что рукопись украли и ее дальнейшая судьба ему неизвестна.
Однажды кто-то из власть предержащих, уже в который раз выслушав подобное оправдание, раздраженно заявил ему: «Господин Дидро! Отныне и впредь я вам строжайше запрещаю, чтобы вас обворовывали!».
 (Некоторые историки утверждают, что Дидро все это устраивал преднамеренно.)
 
Широко известную «Энциклопедию», выходившую под редакцией Дидро, издавал книготорговец Панкук, человек довольно преклонного возраста. Однажды Дидро пришел к нему, чтобы просмотреть очередную корректуру. Издатель в тот момент одевался, причем делал это с большим усилием и медленно. Писатель принялся энергично помогать ему. Тот сконфузился и стал возражать: подобная услуга, мол, унижает такого известного человека. «Ничего, ничего, — успокоил его Дидро,— я не первый автор, который одевает издателя».
 
На представительном собрании ученых и философов разгорелась дискуссия о том, сколько лет Земле. Каждый пытался доказать свою точку зрения. Руссо, присутствовавший при этом, примиряюще заметил: «По-моему, видимый нами мир — это старая кокетка, скрывающая свои лета».
 
Однажды Руссо и Дидро прогуливались вместе на берегу пруда в Монморанси. Подойдя к одному месту, Руссо произнес:
— Вот здесь я не менее двадцати раз собирался броситься в воду, чтобы уйти из той жалкой жизни, которую мне при ходилось некогда влачить.
— И что же вас удерживало? — полюбопытствовал Дидро.
— Я пробовал воду рукою, и мне всегда казалось, что она слишком холодна,— ответил ему Руссо.
 
Когда Жан Жак Руссо присутствовал в Фонтенебло на представлении своего «Деревенского колдуна», к нему подошел какой-то придворный и сказал:
— Позвольте, сударь, сделать вам комплимент.
— Если он ловко составлен, то — пожалуйста! — отозвался Жан Жак.
Придворный, растерявшись, умолк и поспешно удалился. Окружавшие их принялись упрекать Руссо:
— Ну, зачем вы так ему ответили!
— Вполне разумно, — пояснил Руссо, — ибо на свете нет ничего ужаснее неловкого комплимента.
 
Академик Грессе, любивший позабавиться шуточными поэмами, назвал в одном собрании Руссо медведем, имея в виду его любовь к дикой природе. Проезжая через Амьен, где в это время находился Грессе, Жан Жак посетил его. Их беседа длилась более получаса, и весь разговор поддерживал академик. Уезжая, Руссо заметил ему: «Вы убедились, что труднее заставить говорить медведя, чем попугая».
 
Действительно, Жан Жак Руссо боготворил природу и обожал уединение. Он завещал, чтобы его похоронили подальше от людных мест и чтобы могилу его посещали как можно реже. Знаменитый философ был погребен в Эрменонвиле, на острове среди озера. Это место могли посещать лишь те, кто получал письменное разрешение владельца имения маркиза Жирардена.
Один бедный священник, страстный приверженец взглядов Руссо, пришедший пешком из Парижа в Эрменонвиль, подошел к озеру и попросил лодочника перевезти его на остров. Но тот, убедившись в отсутствии разрешения, отказался. Завязалась словесная перепалка, лодочник стоял на своем, и священник в конце концов воскликнул: «Я все-таки попаду на остров!». Раздевшись донага, он кинулся в воду. После того как водная преграда к заветной цели была благополучно преодолена, упрямый почитатель великого Жан Жака приблизился к его могиле, постоял несколько минут в благоговении, после чего поплыл обратно. Выйдя на берег и облачившись в свою убогую сутану, он, даже не посмотрев в сторону оторопевшего перевозчика, удалился.
 
Знаменитый французский просветитель и философ Шарль Луи Монтескье одно время был вице-президентом парламента (суда) в Бордо. Столкнувшись однажды с одним из судей, человеком самолюбивым, но бесталанным, автор книги «О духе законов» ловко осадил его.
— Если дело происходило не так, как я его изложил, месье президент, — воскликнул разобиженный юрист, — то я даю вам свою голову!
— Ну, что ж, — ответил Монтескье, — я принимаю ее. Маленькие подарки поддерживают дружбу, не являясь взятками.
 
Монтескье разругался с де Турнемином, приятелем Вольтера и большим эрудитом, после чего заявил во всеуслышание: «Не слушайте ни Турнемина, ни меня, когда мы будем говорить друг о друге, ибо мы больше не друзья!».
 
Амио, известному французскому историку, было предложено написать историю современной ему Франции. На что он ответил: «Я слишком уважаю его величество короля, чтобы оказать ему плохую услугу, взявшись за описание его жизни».
 
Математик Боссю лежал на смертном одре. Никто из близких не мог добиться от него ни слова. Но вот пришел навестить своего умирающего друга ученый Пьер Мопертюи, также занимавшийся математикой. Видя беспомошность родственников наладить разговор с Боссю, он сказал:
— Стойте, я заставлю его заговорить. Сколько будет двенадцать в квадрате? — обратился он к безмолвному математику.
— Сто сорок четыре,— ответил Боссю, и это были его последние слова.
 
Знаменитый естествоиспытатель Жорж Бюффон с великими заботами вырастил в своей оранжерее редкую масличную пальму и получил с нее первый урожай — два плода. Решив блеснуть успехом перед своими коллегами, он отправился в Парижский ботанический сад, а упакованные в коробку плоды поручил нести соседскому мальчишке. Идя позади ученого, мальчик полюбопытствовал, что находится в коробке и, обнаружив привлекательное лакомство, принялся его есть. Когда Бюффон обернулся, один плод уже был съеден.
— Злодей! Да как ты посмел?! Как ты смог это сделать?! — отчаянно завопил естествоиспытатель.
— А вот как...— простодушно пояснил юный носильщик редких экспонатов и стал есть второй плод.
 
Бюффон прогуливался в компании молодых родственников в окрестностях деревни. Племянница, особенно отличавшаяся любопытством, спросила его:
— Какая разница между быком и волом?
— Видишь вот этих телят, резвящихся на лугу? Так вот, быки являются их отцами, а волы — дядюшками,— ответил ученый.
 
Как-то раз во Французской академии один научный спор разгорелся до такой степени, что академики стали кричать все разом, не слушая друг друга. Тогда председательствующий обратился к спорщикам с призывом: «Господа! Попытаемся говорить не более как четверо сразу!».
 
Буаст, автор французского толкового словаря, будучи человеком весьма строгих правил, исключил из своего труда все непристойные слова. Когда словарь был издан и автор принимал поздравления от знакомых и незнакомых лиц, среди последних оказалась некая дама, которая трескуче восхваляла его, особенно за то, что в книге не нашлось места ни для одного пошлого выражения. По манере ее речи Буаст понял, что она никак не могла читать его словарь, поэтому он тут же задал ей вопрос: «А как вы узнали, что этих слов там нет? Видимо, вы их искали?».
 
Поэт Тома Антуан-Леонар, не столько талантливый, сколько честолюбивый, сказал однажды Шамфору:
— Я думаю не о современниках, а о потомках!
— Вот удивительная философия,— улыбнулся Шамфор,— обходиться без живых людей, но нуждаться в тех, что еще не родились!
 
Шамфору задали трудный вопрос. «Есть вещи,— ответил он,— которые я отлично помню, пока о них не спрашивают, но мгновенно забываю, как только о них заговорят».
 
Свое презрение к людям ничтожным Шамфор выражал такой фразой: «Это предпоследний из людей». Когда же его спрашивали, почему предпоследний, он пояснял: «Взгляните, какое их множество! Нельзя отнимать у них надежду».
 
Кто-то из друзей Шамфора доверительно сообщил ему, что сделал в своей жизни лишь один плохой поступок. «И когда же он кончится?» — спросил Шамфор.
 
В присутствии Шамфора стали расхваливать некоторых министров за их деловые качества. «Конечно, это справедливо,— заметил он.— Деловые люди поддерживают Францию так же, как веревка — повешенного».
 
Когда Шамфора попытались втянуть в разговор о злоупотреблениях в государстве, он холодно ответил: «Я ежедневно расширяю список предметов, о которых предпочитаю не говорить. Мудрее всех тот, у кого такой список наиболее длинный».
 
Шамфора спросили, почему он отказался от многих предложенных ему выгодных мест. «Я предпочитаю быть человеком, а не действующим лицом»,— последовал ответ.
 
Весьма заурядный поэт показал Шамфору двустишие и спросил, нравится ли оно ему. «Весьма,— сказал Шамфор,— но нельзя ли его сократить?».
 
Одна дама, разговаривая с Шамфором, возмутилась:
— Вы только и знаете, что говорить глупости!
— Мадам,— ответил он,— я сам их иногда выслушиваю. Именно сейчас вы и присутствуете при этом.
 
Шамфора нередко упрекали за его склонность к уединению, на что он отвечал: «Я привык к своим недостаткам более, чем к чужим».
Зарегистрирован
Oetavnis
Завсегдатай
****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 189
Re: Но дней минувших анекдоты...
« Ответить #8 В: 11/07/12 в 19:49:06 »
Цитировать » Править

Ручейки талантов и реки искателей лучшей жизни текли в Париж. Поэты, актеры, музыканты, художники, журналисты, — удачники и неудачники — вращались в этом водовороте. Мало кто кричал во всеуслышание о своих горестях — здесь быстро обучались сносить с улыбкой превратности судьбы и не терять лица в неприятных ситуациях. «Париж — это такое место, где легче всего обойтись без счастья»,— говорила известная писательница той эпохи мадам де Сталь. Другая известность, оперная певица Софи Арну, вспоминая о своей ранней парижской молодости, вздыхала: «Славное было время! Я тогда так бедствовала!».
 
Бомарше был сыном часового мастера и сам длительное время занимался ремеслом отца. Позже, став знаменитым, он не раз подвергался уколам, напоминавшим о его прошлом. Однажды, когда Бомарше, парадно одетый, входил в Версаль, кто-то из придворных воскликнул с деланным простодушием:
— Ах, месье Бомарше! Как вы кстати! Взгляните, пожалуйста, что такое с моими часами?
Бомарше, отлично понявший эту колкость, отвечал:
— С удовольствием, но предупреждаю вас: я так неловок, у меня буквально все из рук валится.
Посчитав эти слова за признак смущения и желание отделаться, придворный еще настойчивей стал приставать, тем более что вокруг уже собралось достаточно любопытных. Бомарше взял часы, сделанные из золота и усыпанные бриллиантами, и внезапно, будто нечаянно, уронил их на каменные плиты пола. Они разбились вдребезги. Хозяин часов глупо уставился на бывшего часовщика, который вежливо произнес:
— Извините, сударь, но я предупреждал вас о своей неловкости!
 
Одна из комедий Бомарше — «Два друга» с треском провалилась. Во время представления в ложе рядом с драматургом сидела Софи Арну. Расстроенный автор, стремясь отвести душу, бросил ей:
— У вас, конечно, отличный зрительный зал, но вы с вашим «Зороастром» непременно провалитесь, и ваш театр также будет пуст!
— Простите,— спокойно возразила ему певица,— ваши «Два друга» отправят всю вашу публику к нам.
 
Арну, изумляясь удаче, неизменно сопутствовавшей Бомарше в, казалось бы, безнадежных ситуациях, обычно говорила без тени улыбки: «Уверяю вас, он будет повешен, но веревка оборвется!».
 
Одно время Софи Арну встречалась с графом Лориге, Но этот ветреник увлекся другой. Актриса стоически вынесла утрату и даже с участием следила за развитием нового романа графа. Роман оказался не из удачных: появился опасный конкурент — какой-то мальтийский рыцарь впечатляющего вида. Встретившись с Арну, Лориге стал жаловаться на превратности его амурного предприятия и даже признался по секрету, что побаивается мальтийца. «Еще бы,— заметила певица,— ведь Мальтийский орден и учрежден был специально для борьбы с неверными».
 
Арну однажды устроила у себя вечеринку и пригласила несколько человек из высших сфер. Это было время, когда уже существовала «полиция нравов» и за такими встречами следили, поэтому вскоре хозяйку вызвал парижский префект и потребовал назвать имена гостей.
— Я позабыла, кого звала,— отвечала певица.
— Ну, оставьте, такая женщина, как вы, должна прекрасно помнить подобные вещи!
— О, конечно, господин префект! Но перед таким, как вы, я становлюсь не такой, как я.
 
У дочери Софи Арну спросили, сколько лет ее матери. «Ей-богу, не знаю,— отвечала та,— мама каждый год сбавляет себе по году, так что скоро я буду старше ее».
 
Маршалу, герцогу Дюрасу было поручено осуществлять надзор за театрами. Журналист Линге в одной из статей раскритиковал маршала за его солдафонские манеры, которые он продемонстрировал по отношению к театральным делам. Дюрас публично пригрозил журналисту, пообещав избить, его своим маршальским жезлом. «Ну, наконец-то,— ответил Линге,— мы увидим, как наш герцог впервые проявит свой талант в употреблении жезла».
 
Друзья упрекали поэта Сиба за то, что он устроился на житье в мансарде под крышей самого высокого дома в Париже и добираться до него нелегко. «Но зато я облегчил возможность общения богов со мной,— объяснил поэт.— Справедливость и приличие требуют, чтобы я сократил им путь наполовину».
 
Глуповатый парижский франт оказался в театре между мадам де Сталь и мадам де Рекамье. Желая казаться любезным и остроумным, он произнес:
— Я помещаюсь между умом и красотой...
— ...не обладая ни тем, ни другим,— подхватила де Сталь.
 
Герцог Шуазель не любил мадам де Сталь и время от времени сочинял на нее злобные эпиграммы. Она отвечала ему взаимностью. Но вот на званом обеде они оказались рядом. Естественно, беседа между ними была весьма натянутой.
— Как давно я вас не видала,— сухо бросила поэтесса.
— О, мадам, я тяжко хворал...
— Неужели? И болезнь была опасной?
— Просто ужасной! Я случайно отравился каким-то смертельным ядом.
— Какая неосмотрительность! — посочувствовала до Сталь.— А случайно вы не укусили собственный язык?
 
Один быстро разбогатевший буржуа заказал скульптору Прео большую группу, которая должна была изображат Полифема, придавившего скалой Акиса. Скульптор был занят другими работами, и поэтому заказ не был готов к сроку, а тем временем заказчик назойливо напоминал ему о себе. Когда в очередной раз надоедливый нувориш появился в мастерской ваятеля, Прео, вышедший из терпения, подвел его к большой куче глины и объявил:
— Вот ваш заказ, получайте!
— А где же Акис?..— недоумевал тот.
— Как где? Он же задавлен! Вон там, под скалой. Его не видно.
— А Полифем?
— Что «Полифем»? Полифем сделал дело — повалил  скалу и удалился. Что же ему еще делать? Караулить что ли?
 
Среди парижских актеров укоренился обычай во время спектакля преподносить друг другу сюрпризы. Однажды популярный актер Гобер, исполнявший роль Наполеона, по ходу пьесы получает письмо, которое надо было читать вслух. Естественно, этот текст не выучивался, а просто читался. Письмо подает адъютант императора. Актер Готье, исполнявший эту роль, решил подшутить над партнером и вручил ему... чистый лист. Но Гобер не растерялся. Смекнув, в чем дело, он величественным жестом возвратил его адъютанту со словами: «Читайте вслух, мой генерал!». Готье, не ожидавший такого поворота событий, остолбенело молчал. И тут на незадачливого шутника обрушился шквал издевательского смеха вперемешку со свистом.
 
Гобер со своим другом спускался по лестнице, ведущей из театра. По тому, как тяжело они ступали, нетрудно было догадаться, что оба достигли завершающей стадии жизни.
— Да, приятель мой,— заметил спутник,— кажется, мы с тобой начинаем стареть.
— Что поделаешь,— вздохнул Гобер,— это единственный способ долго жить.
 
Однажды у Жюля Жанена попросили автограф для князя Меттерниха, который их коллекционировал. Зная, что князь является владельцем знаменитых виноградников в Иоганнесберге, где делали превосходное рейнское вино, Жанен написал: «Настоящим свидетельствую, что получил от князя Меттерниха 50 (пятьдесят) бутылок рейнского». И князь вынужден был оправдать квитанцию.
 
Во время посещения Лондона Жюлю Жанену пришлось обедать в одном аристократическом клубе. Как известно, джентльмены высшего круга никогда не вступают в разговоры с людьми, которые не были им представлены и чьих имен они не знают. Итак, отобедавший Жанен сидел у камина, курил сигару и читал газету. Поблизости, попивая грог, расположился какой-то англичанин. Но вот джентльмен, оставив свой напиток, подозвал слугу и спросил:
— Как зовут того господина, который курит свою сигару и читает свою газету у камина?
— Не знаю, сэр.
Тогда англичанин с тем же вопросом обратился к кассиру, который также ничего не пояснил. Затем, ничего не узнав и у хозяина клуба, он подошел к Жанену.
— Сударь, который курит свою сигару, читая свою газету у камина, мне надо знать, как вас зовут?
— Жюль Жанен, месье! — отрекомендовался француз.
— Так вот что, мистер Жюль Жанен: вы сидите слишком близко к огню и ваш сюртук давно уже тлеет!
 
Франция – времена последних Бурбонов
 
Будучи регентом, Филипп Орлеанский обложил одну провинцию непомерными налогами. Депутат от этой провинции, человек смелый и прямой, стал публично отстаивать интересы своих земляков. Его речи граничили с откровенными угрозами в адрес регента. Вызвав депутата, Филипп с раздраженным удивлением спросил его:
— Итак, вы мне угрожаете? Но каким же образом собираетесь воспротивиться мне? Что вы сможете со мной сделать?
— Повиноваться и ненавидеть! — отвечал отважный депутат.
 
Филипп Орлеанский и его сподвижник кардинал Дюбуа решили поехать на карнавал. Чтобы их не узнали, они не только оделись в самые невероятные одежды, но и договорились вести себя по отношению друг к другу самым фамильярным образом. Оказавшись на карнавале, подвыпивший Дюбуа довел эту фамильярность до крайности, пнув регента ногой. «Кардинал,— злобно шепнул герцог,— вы слишком стараетесь, чтобы меня не узнали!».
 
Спекулянты, заручившись поддержкой регента, скупили в одной провинции весь урожай. Это вызвало возмущение местного населения. Усмирить недовольных было поручено роте мушкетеров под командованием офицера д'Авежана — он имел распоряжение стрелять в «негодяев». Встреченный толпой разгневанных людей, д'Авежан повелел мушкетерам изготовиться, а затем прочитал данный ему приказ. Закончил его следующими словами: «Господа! Мне приказано стрелять по негодяям. Кто не считает себя таковыми, прошу удалиться!». И все со смехом разбежались.
 
Кардинал Дюбуа, которому так активно покровительствовал Филипп Орлеанский, пользовался сомнительной славой фаворита и был дружно ненавидим всеми придворными. Многие уговаривали регента не выдвигать этого пройдоху, но тот был непреклонен. Граф Поссе открыто заявил герцогу: «Ваше высочество, вы, конечно, в силах сделать его чем угодно, но честным человеком — никогда!». Граф тут же был отправлен в изгнание несмотря на то, что регент благоволил к нему. Когда кардинал умер, регент поспешил возвратить Поссе, написав при этом: «Умер зверь, умер и яд. Жду тебя в ближайшее время к ужину в Пале-Рояле».
 
Когда большие налоги существовали и для богатых буржуа, один толстосум в компании своих коллег жаловался на трудные времена регентства: «Кто счастлив в наши дни? Разве что какие-нибудь последние нищие!».
 
До того как месье Орри был назначен генеральным контролером финансов, с ним близко дружил аббат ла Галезьер. Позже, когда Орри уже ведал денежными делами, его привратник, переименованный в швейцара и облаченный в соответствующую форму, перестал узнавать аббата. «Друг мой,— мягко пожурил стража Галезьер,— ты опережаешь события: твой хозяин еще не успел зазнаться».
 
Маршал де Ноайль вел тяжбу с одним из своих арендаторов. Восемь советников парламента (суда) отказались участвовать в разборе дела, сославшись на свое родство с маршалом. Родство было совершенно отдаленным, поэтому советник по имени Юрсон, присутствовавший при этом, встал и объявил: «Я тоже отвожу себя». На вопрос президента парламента об основании отвода, Юрсон под общий смех объяснил: «Я состою в родстве с арендатором».
 
Когда Людовик XV был ребенком, у него развилась дурная привычка обрывать кружевные манжеты у придворных. Граф Морепа взялся отучить его от этого. Он явился в назначенный для приема день в Пале-Рояль в роскошных кружевах исключительно тонкой работы. Маленький наследник тут же подбегает к нему и начинает отдирать манжету. Граф невозмутимо отрывает другую, разглядывает ее и замечает: «Как странно! Мне это не принесло никакого удовольствия». Все присутствующие засмеялись. Юный Людовик смутился, покраснел, и с тех пор кружева были оставлены в покое.
 
Во время царствования Людовика XV Франция приняла активное участие в войне за австрийское наследство. В мае 1745 г. у фландрского селения Фонтенуа произошло сражение между французскими и англо-голландскими войсками. В начале боя колонна англичан во главе с лордом Хеем приблизилась к французским редутам. Но прежде чем начать дело, офицеры обеих сторон, согласно существовавшему тогда воинскому этикету, отдали друг другу честь. Затем лорд Хей, сняв свою шляпу, произнес:
— Стреляйте, господа французы!
Однако командующий французскими гвардейцами граф д'Антеррош, не желая уступить противнику приоритет в хорошем тоне, вежливо ответил:
— Только после вас, господа англичане!
Грянул залп, скосивший всю переднюю шеренгу французов, причем жертвой вежливости стал и сам д'Антеррош, продырявленный семью пулями. И все же фортуна благоволила к нему: герой не только выжил, но и достиг восьмидесятилетнего возраста.
 
Франция, ведя войну, остро нуждалась в деньгах, и поэтому король Людовик XV призвал своих подданных пожертвовать в казну что-либо из золотой и серебряной утвари. Встретив во дворце герцога Айенского, король спросил его, отправил ли он свою посуду на Монетный двор.
— Нет, ваше величество!
— А я вот свою отправил! — похвастался Людовик.
— Государь, когда Христос умирал в страстную пятницу, он прекрасно понимал, что воскреснет в воскресенье! — ответил герцог.
 
Придворные льстецы, зная, что в определенные дни Людовик XV приезжает в министерство иностранных дел, положили на стол вместе с другими бумагами пышный панегирик в честь ратных и прочих дел его величества. Рядом оставили очки, точно такие же, какие употреблял для чтения король. И вот Людовик усаживается и, принимаясь за документы, прежде всего знакомится с содержанием похвального слова. Прервав чтение и оглядев подобострастно склонившихся придворных, он раздраженно произнес: «Что за скверные очки! Слишком они все увеличивают».
 
Людовик XV представлял английскому послу гренадеров своей гвардии. Проходя вместе с ним вдоль строя, он гордо произнес:
— Перед вами — храбрейшие люди моего государства. Среди них вы не найдете ни одного, не покрытого ранами.
— Сир, но что же думать о тех, кто нанес им эти раны? — хитро улыбнувшись, спросил лорд.
Король было растерялся, но в этот момент один из гренадеров подсказал:
— Они скончались!
 
Почувствовав, что здоровье оставляет его, Людовик XV вызвал своего лекаря Ламартиньера и подверг себя обследованию. Последователь Эскулапа дипломатично стал высказывать ободряющие неопределенности, но король все понял и грустно заключил:
— Вижу, что становлюсь стар. Пора уже, верно, затормозить карету.
— Лучше бы совсем ее распрячь, ваше величество! — посоветовал Ламартиньер.
 
Шарль Калонн, министр финансов, столкнулся с огромными трудностями в казначействе и вынужден был опубликовать данные о дефиците, который держался в строгом секрете. Его немедленно уволили. По этому поводу говорили: «Пока он поджигал, его не трогали, но как только стал бить в набат, наказали».
 
В 1787 году Людовик XVI специальным указом разрешил протестантам возвратиться на родину. С фанатичной речью против этого выступил епископ Дольский, заявив, что выражает мнение всего католического духовенства. Епископ Сен-Польский усомнился и предложил посоветоваться с другими собратьями.
— Я уже советовался со своим распятием! — воскликнул епископ-фанатик.
— В таком случае,— отвечал ему епископ Сен-Польский,— вам надо было точно повторить то, что вы услышали от него.
 
Людовик XVI обратился к известному каламбуристу Биевру:
— Придумайте каламбур в мой адрес.
— Ваше величество, вы не сюжет! (По-французски слово «сюжет» значит также и «подданный».)
 
Когда Людовик XVIII находился в эмиграции, к нему однажды пришел один из приближенных и сообщил, что Фуше, министр полиции наполеоновского правительства, тайно предложил ему за пятьдесят тысяч франков в год посылать ежедневно донесения о том, что делает претендент на французский престол. «Друг мой,— сказал Людовик,— соглашайся немедленно, только предоставь мне самому сочинять эти донесения!».
 
Комитет роялистов решил достойным образом отметить возвращение из эмиграции Людовика XVIII, приказав всем городам присылать верноподданические адреса. Но напрасно король и его приверженцы искали какие-либо свежие мысли, крылатые фразы в этих казенных посланиях. Лишь в адресе из Бордо была попытка соригинальничать: «Во Франции ничего не изменилось, только прибавился один француз». Фраза осталась бы незамеченной, если бы в то же время в Бордо не привезли из далекой Африки уникальное животное — жирафа, первого на европейском континенте. В честь этого события отчеканили медаль, на которой (случайно или умышленно) выбили: «Во Франции ничего не изменилось, только прибавилось одно животное».
 
У Людовика XVIII был министр Кобриер, человек грубоватого нрава, но прямой и честный. Впервые придя в кабинет короля, он, прежде чем начать докладывать, преспокойно извлек из своих карманов все содержимое — платок, кошелек, табакерку, очки, чтобы они не мешали ему сидеть, и разложил на столе.
— Вы что, специально пришли сюда опорожнять свои карманы? — раздраженно спросил Людовик.
— А вы предпочли бы, чтобы я их у вас набивал? — так же раздраженно возразил министр.
 
В Пале-Рояль прибыла депутация от одной провинциальной школы, чтобы вручить Людовику XVIII адрес. Король, благосклонно настроенный, снизошел до беседы с верноподданными. В разговоре он спросил между прочим:
— Есть ли среди вас эллинисты (т. е. знатоки древнегреческого)?
— Что вы, ваше величество! — хором воскликнули учителя.— Во всей нашей провинции не сыскать и одного человека, который бы интересовался судьбой узника Святой Елены. (Речь идет о сосланном Наполеоне).
 
Во время похорон в Сен-Дени короля Людовика XVIII произошла перепалка между двумя прелатами. Новый король, Карл IX, стал выговаривать за это церемониймейстеру Гре-Брезе. «Ваше величество,— ответил тот,— в следующий раз подобных недоразумений не будет».
Зарегистрирован
Oetavnis
Завсегдатай
****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 189
Re: Но дней минувших анекдоты...
« Ответить #9 В: 11/07/12 в 19:53:06 »
Цитировать » Править

Франция – Наполеон
 
Учитель немецкого языка Бауэр был очень низкого мнения о способностях Бонапарта. В немецком, действительно, тот успехов не проявлял. Как-то нерадивого ученика не оказалось на занятиях. Узнав, что причиной его отсутствия был экзамен по артиллерийскому делу, Бауэр презрительно вопросил:
— Знает ли он вообще что-нибудь?
— Да это лучший ученик в математике!
— Я так и знал, ибо всегда был уверен, что математики преуспевают только в глупости,— заключил Бауэр.
Много лет спустя император Наполеон вспомнил Бауэра: «Интересно, дожил ли мой немецкий учитель до того времени, чтобы изменить свое мнение?».
 
Военные дарования Наполеона впервые проявились при осаде Тулона, где он командовал артиллерией. Объезжая накануне решающих действий свои батареи вместе с прибывшим для инспекции Баррасом, 24-летний капитан Бонапарт получил замечание, что одна из них расположена не совсем удачно.
— Вы как представитель правительства знайте свои дела, касающиеся вас,— с жаром возразил ему Наполеон,— мне же как артиллеристу предоставьте знать свои. Эта батарея должна быть тут, и я отвечаю за ее успех!
Вскоре Баррасу пришлось поздравлять молодого капитана с успехом, после чего тот был произведен в генералы.
 
Пребывая в Париже, Бонапарт посетил салон мадам де Сталь. У нее было много приглашенных, все оживленно обменивались мнениями; особенно активной была хозяйка, умная и образованная, досконально знавшая расстановку политических сил во Франции. Наполеон сидел мрачный и молчаливый.
— А вы, генерал, не согласны со мной? — обратилась к нему хозяйка.
— Мадам,— резко ответил ей Наполеон,— мне вообще противно, когда женщины вмешиваются в политику!
— Говоря «вообще», вы правы, генерал,— продолжала де Сталь,— но все же согласитесь, что в такой стране, где женщинам рубят головы, у них, естественно, возникает желание знать, почему с ними поступают таким образом.
 
Когда талант Наполеона как одаренного военачальника блестяще проявился в Итальянской кампании, что обеспечивало ему продвижение по службе, нашлось немало завистников среди высших офицеров. Им оказался и престарелый генерал Обри, происками которого Наполеон был переведен из артиллерии в пехоту. Это несправедливое перемещение чрезвычайно огорчило Бонапарта, и он стал добиваться отмены такого решения. Тогда Обри упрекнул его:
— Вы слишком молоды, уступите место старшим!
— Скорее всего стареют на месте сражений, и я, кажется, достаточно преуспеваю в этом! — гневно бросил ему Наполеон.
 
После долгой и изнурительной битвы при Арколе Наполеон в форме простого офицера решил прогуляться по ночному лагерю. Вдруг он наткнулся на часового, который крепко спал, облокотившись на ружье. Командующий, ничего не говоря, осторожно уложил спящего на землю, а сам взял его ружье и продолжал нести караульную службу. Через некоторое время пришла смена и солдата разбудили. Незадачливый караульный впал в страшное смятение, которое еще более усилилось, когда в офицере был узнан сам Бонапарт.
— Я погиб!..— растерянно пробормотал несчастный.
— Нет,— спокойно возразил ему Наполеон,— не бойся! После таких тяжких трудов можно позволить уснуть отважному воину. Но только впредь, дорогой мой, выбирай для этого более подходящее время и место!
 
Бонапарт был уже первым консулом, когда однажды, прогуливаясь с госпожой Клермон Тоннер, начитанной и остроумной дамой, которой он симпатизировал, неожиданно задал вопрос:
— Скажите мне откровенно, что вы думаете обо мне? Внезапность вопроса поставила собеседницу в довольно трудное положение, однако через несколько минут молчания она ответила:
— Я думаю, вы походите на искусного архитектора, который не желает показывать свое сооружение до тех пор, пока оно не станет абсолютно готовым. Вы строите свое здание за непроницаемой оградой, которая будет сломана, как только завершится строительство. Наполеон воскликнул:
— Да, сударыня, вы меня правильно поняли!
 
В один из моментов боя при Маренго французская армия дрогнула, и кое-кто уже помышлял об отступлении. Наполеон крикнул своим солдатам: «Дети! Помните, что я имею привычку или победить, или остаться на поле сражения!».
 
Наполеону случилось иметь продолжительную беседу с одной актрисой. Та, польщенная его вниманием, попросила подарить ей свой портрет. Но такой жест император считал исключительной милостью, и, чтобы показать актрисе неуместность ее просьбы, он извлек из кошелька наполеондор (двадцатифранковая золотая монета с изображением Наполеона I) и, протянув ей, произнес: «Извольте, вот вам мой портрет!».
 
При Наполеоне I в числе прочих монет были выпущены пятифранковые. Из-за непривычно крупных размеров население избегало ими пользоваться, и они мертвым грузом лежали в банках. Чтобы спасти ситуацию, император придумал следующее. Было объявлено, что в одну из монет по его приказу вложен чек на пять миллионов франков, будущий обладатель которого может получить эту сумму из Французского государственного банка. Мгновенно весь запас монет пятифранкового достоинства был истребован и оказался в обращении. Однако до сих пор не появился счастливец, который бы предъявил для оплаты чек, подписанный самим Наполеоном.
 
Наполеону показали стихи, в которых содержался намек на его личность, обрисованную в пасквильных тонах, и посоветовали наказать автора. «Если уж наказывать,— холодно ответил император,— то вас, а не автора. Вы оскорбили меня более, выискав сходство в этом описании со мной».
 
Стараясь достать какую-то книгу, находившуюся на верхней полке, Наполеон приказал подать стул.
— Позвольте,— предложил бывший при этом генерал,— я достану эту книгу, ведь я выше вас.
— Вы вероятно хотели сказать «длиннее»,— поправил его император.
 
Недоброжелатели Наполеона пустили слух, что он тайно учится у актера Тальма красивым жестам, не умея ни сидеть, ни ходить, ни держаться как следует. Узнав это, император на одном из раутов подошел к Тальма и во всеуслышание сказал: «Благодарю вас, любезный учитель, что вы научили меня уверенно сидеть на троне и крепко держать скипетр!».
 
Молодой Шаброль, префект провинциального Монтенотта, прибыл в Тюильри и направился прямо к императору с просьбой. Наполеон, явно не желая его выслушивать, раздраженно спросил:
— Что вам здесь надобно?
Префект, видя, что его миссия проваливается, повернул дело в другую сторону:
— Ваше величество, я приехал... чтобы навестить моего больного тестя.
— Что?! Впрочем, понятно! Ваша молодость не позволяет уразуметь, насколько государственные дела важнее личных. И почему таких юнцов назначают префектами? Сколько вам лет?
— Ваше величество,— отвечал без тени смущения Шаброль,— у меня именно тот возраст, в котором вы одержали славную победу при Арколе.
Император резко повернулся на каблуках и стал спиной к префекту, дав понять, что беседа окончена. Тем не менее через несколько дней Шаброль был назначен префектом столичного департамента Сена.
 
Газеты, преимущественно английские и немецкие, Наполеону читали по утрам во время бритья. Французские издания его не интересовали. «В нашей прессе пишут только то, что я сам приказываю»,— говорил по этому поводу император.
 
Отец известного во времена империи художника Папье работал почтальоном, доставляя корреспонденцию из Парижа в Лион и обратно. Однажды его дилижанс был ограблен, за что суд лишил письмоносца места и звания. Знакомые пострадавшего, считая судебное решение несправедливым, помогли ему добиться аудиенции у Наполеона. Император не любил путаных и долгих объяснений, поэтому речь для Папье-старшего, не обладавшего ораторскими способностями, сочинила его жена. И вот Папье, снабженный кратким и вразумительным текстом, явился во дворец.
— Государь,— начал проситель,— я злополучный почтальон, которого предательски ограбили на лионской дороге в ночь на 15-е число прошлого месяца...
Он произносил свою речь, будто ученик, вызубривший на экзамен текст из священного писания, и Наполеон заметил это.
— Кто тебя выучил так говорить? — прервал он бывшего почтальона.
— Моя супруга, ваше величество,— признался тот. Император улыбнулся, но тут же, утратив интерес к делу, отвернулся, дав понять, что аудиенция окончена. Однако пострадавшему вновь подвернулась возможность ходатайствовать перед его величеством.
— Кто это? — спросил Наполеон, уже позабывший своего подданного.
— Государь,— потекли знакомые долбленые словеса,— я злополучный почтальон, которого...
— Ах, да! Помню! — узнал Наполеон.— Хорошо, я распоряжусь.
И Папье был восстановлен на службе. Но злоключения почтальона на этом не кончились. Согласно обычаю, он обязан был вскоре явиться к императору со словами глубокой благодарности за восстановление справедливости. Опять его смышленая половина состряпала приличествующие случаю фразы, которые Папье срочно затвердил и предстал перед повелителем французов и почти всей Европы. Но едва он отвесил поклон, как благодарственные слова дружно выпорхнули из его памяти, а их место заняла хорошо известная прежняя речь:
— Государь, я злополучный почтальон, которого предательски ограбили...
— ...на лионской дороге в ночь на 15-е число прошлого месяца! — подхватил, наливаясь гневом, император.— Как видишь, я тоже могу выучить наизусть. Ну тебя к черту!
 
Чтобы отвлечь внимание общественности от тягот и лишений, связанных с разорительными войнами, Наполеон учредил особые премии, которыми должны были каждое десятилетие награждаться ученые, литераторы и художники. Из-за этих премий в среде творческой интеллигенции развернулись настоящие сражения, образовались враждующие лагеря, в печати беспрерывно публиковались обличительные материалы, что чрезвычайно забавляло широкую публику и что было так кстати императору. Одним словом, уловка удалась. Наполеон в связи с этим спросил Луи Бугенвиля:
— Каково ваше мнение об этих состязаниях?
— Ваше величество,— ответил знаменитый мореплаватель,— в древности зверей («зверь» и «дурак» по-французски звучит одинаково) заставляли драться для потехи умных людей, теперь же побуждают умных людей к потасовке для забавы дураков.
 
Как-то раз Наполеон, внезапно подойдя к одному полковнику, скороговоркой спросил:
— Сколько солдат в вашем полку?
— 1225,— еще быстрее отвечал офицер.
— А сколько в госпитале?
— 1310,— так же молниеносно отрапортовал полковник.
— Прекрасно! — заключил император, не уловивший на такой скорости разницу в цифрах.
 
Своему брату Жерому Бонапарту, носившему титул вестфальского короля и не отличавшемуся особыми талантами, Наполеон сказал однажды: «Если правда, что царственные особы носят на челе отпечаток величия, то ты спокойно можешь разъезжать инкогнито: тебя никто не узнает».
 
Европа – католическая церковь
 
В 1147 году папа Евгений III прибыл с визитом в Париж. Приезд святейшего гостя пришелся на пятницу, как раз когда начался пост. Это могло сильно ограничить праздничные мероприятия парижан, и поэтому папа повелел считать пятницу... четвергом.
 
Один из прелатов, встречавших Евгения III во Франции, произнося приветственную речь, неожиданно сбился и замолчал. Папа поспешил выручить своего младшего коллегу: «Мы счастливы, что ваша память дает нам время восхищаться теми приятными вещами, о которых вы только что говорили».
 
Алхимик преподнес папе Льву X книгу, содержавшую описание способа приготовления золота с помощью «философского камня», и терпеливо ожидал в приемном покое достойного вознаграждения. Вскоре ему вынесли большой мешок и передали слова папы: «Кто знает, как добывать золото, тому мешок будет весьма кстати».
 
Когда умер Лев X, покровитель ученых, писателей и художников, пользовавшийся большой популярностью у жителей Рима, на папский престол взошел невежественный чужеземец Адриан VI, являвший полную противоположность своему предшественнику. Обитатели Вечного города впали в отчаяние. Но вот не прошло и двух лет, как Адриан преставился, что вызвало неудержимое ликование. Дом лечившего его врача, Артагино, был украшен венками и цветами, а на фасаде засияла надпись: «Римский сенат и народ — спасителю отечества».
 
Кардинал Монталье выглядел немощным стариком. Он всегда ходил с опущенной головой, будто смирившись с грядущим вскорости земным и небесным покоем. Такой его внешний вид, видимо, сыграл решающую роль при выборах очередного папы. Прочие кардиналы, чтобы получить возможность более основательно подготовиться к конкурентной борьбе, посчитали, что понтификат дряхлого Монталье не будет продолжительным. Но, став Сикстом V, тот вдруг преобразился: появилась прямая и гордая походка, величественность и уверенность жестов.
— Святой отец,— заметил как-то кардинал Медичи,— вы будто и не были кардиналом Монталье.
— Я тогда искал ключи от Ватикана и потому внимательно смотрел под ноги. Теперь в этом нет нужды, больше на земле меня ничего не интересует,— ответил Сикст.
 
Сикст V вызвал в Рим одного из служителей доминиканского монастыря в Милане и стал распекать за нерадивое ведение денежных дел. Служитель, у которого финансы были в порядке, растерянно взирал на папу, не зная, что и думать. Тогда Сикст напомнил, что лет двадцать тому назад тот дал в долг несколько флоринов монаху-францисканцу.
— Да, был такой грех,— сознался доминиканец.— Монах оказался настоящим подлецом, надув меня.
— Так знай: этот францисканец — я,— объявил папа. — Вот те деньги, и впредь никогда не давай взаймы братии этого ордена.
 
Старый монах, явившийся на аудиенцию к Бенедикту XIV, разразился воплями и причитаниями по причине величайшего из всевозможных несчастий.
— В чем дело? — осведомился встревоженный Бенедикт.
— Мне сказали,— ответил монах, усиливая стенания,— что родился антихрист!
— И как давно?
— Три или четыре года тому назад.
— Ну, тогда нечего печалиться: это будет заботой для моего преемника.
 
Французский капитан, будучи в порту Чивитавеккья, расположенном недалеко от Рима, обратился от имени своей команды к Бенедикту XIV с просьбой принять их. Согласие было дано, и вот моряки прибыли в Ватикан. По пути в приемный зал их что-то так рассмешило, что, оказавшись перед святым отцом, они никак не могли овладеть собой. Напрасно капитан пытался их усовестить. Видя происходящее, папа грустно произнес: «Не пытайтесь привести этих людей в порядок. Даже будучи наместником бога на земле, я чувствую, что не в силах помешать французу смеяться».
 
Папу Пия VII ожидали с визитом в Вене, где в то время находился Наполеон I. Кардинал Морацци осторожно спросил императора, можно ли будет звонить в колокола. Император рассмеялся: «Я удивлен, ведь колокола — ваша артиллерия!».
 
Какой-то епископ отправился в Рим за кардинальской шапкой, однако миссия оказалась неудачной, к тому же он возвратился с сильным насморком. «Ничего удивительного,— заметил кто-то из прихожан,— проделать такой путь без головного убора и не заболеть, было бы невероятно».
 
Аббат заглянул в гости к знакомому епископу, когда тот завтракал. Хозяин предложил разделить с ним трапезу, но гость отказался, хотя на столе были вкусные и обильные кушанья. Епископ стал энергично настаивать, и тогда аббат пояснил: «Монсеньер, я уже дважды завтракал, к тому же сегодня пост».
 
Кардинал де Ларош-Эмон, чувствуя приближение смерти, назвал имя священника, которому он хотел исповедаться. Когда его спросили о причине такого выбора, кардинал ответил: «Я был в восторге от него! Он рассуждал о преисподней, как сущий ангел».
 
Епископ, объезжавший подначальные церкви, остался недоволен одним священником, невпопад дававшим объяснения.
— Какой осел поставил тебя на эту должность? — гневно спросил он провинциального служителя культа, подобострастно согнувшегося перед лицом владыки.
— Вы, ваше преосвященство,— последовал ответ.
 
Францисканский монах, читая проповедь в присутствии архиепископа, заметил, что тот заснул. Тогда проповедник, подозвав привратника, вполголоса приказал: «Заприте врата: пастырь спит, овцы могут разбежаться. Кому тогда я буду вещать божье слово?». Раздался такой смех, что архиепископ проснулся.
 
Карета епископа столкнулась с телегой крестьянина, который не пожелал свернуть, поскольку у него был очень громоздкий груз. Кучер принялся ругать крестьянина, тот также не остался в долгу. Епископ, выведенный из терпения, высунул голову. Увидев здорового детину, прокричал:
— Друг мой, вы, как мне кажется, лучше откормлены, чем воспитаны!
— Ваше преосвященство,— отпарировал крестьянин,— кормим мы себя сами, а воспитываете нас вы!
 
За столом у аббата в числе прочих гостей были двое иезуитов, из которых один, помоложе, мало знакомый с приличиями, пристроился к соуснице и увлеченно макал в нее хлеб. Другой иезуит хотел толкнуть его под столом ногой, дабы призвать к соблюдению приличий, но промахнулся и ударил хозяина. «Отец мой! — вскричал тот.— Ведь не я макаю хлеб в соус!».
 
Один французский священник вещал с паперти, предназначая свою проповедь тем, кто сомневался в религиозных догмах: «Братья! Истинный христианин не рассуждает о том, во что ему приказано верить. Это вроде горькой пилюли: раскусишь — потом ни за что не станешь глотать».
 
В приходской церкви, находившейся в прусских владениях, пропали золотые сердечки и другие дары, которые жертвовали прихожане во имя исполнения своих желаний. Их обнаружили у одного из служителей. Представ перед судом, он заявил, что дары были лично вручены ему самой божьей матерью. Это поставило местных судей в тупик, поэтому они решили обратиться к знатокам богословия. Теологи после некоторых колебаний пришли к выводу, что подобный жест со стороны богоматери возможен. Ей ничего не стоит подбросить какую-то мелочь своему ревностному почитателю. После этого суд наконец вынес приговор: «Объявляя от имени короля высочайшее помилование, запрещаем впредь под страхом смертной казни принимать в дальнейшем какие-либо подарки от божьей матери и от других святых».
 
В одной веселой компании рассказывали, как недавно волки съели монаха-капуцина. «Должно быть, голод — ужасная вещь!» — воскликнула присутствовавшая дама.
 
У священника провинциальной тосканской церквушки околела любимая собака, и он решил похоронить ее на приходском кладбище. Об этом небогоугодном поступке дошла весть до епископа, который призвал священника к ответу. Зная некоторые деликатные черты характера своего шефа, тот на всякий случай прихватил с собой пятьдесят дукатов.
— Если бы вы знали, ваше преосвященство, какая это была умная собачка,— начал оправдываться облаченный в рясу любитель животных.— Но то, что она сделала перед своей кончиной, просто потрясающе!
— Что же именно? — заинтересовался епископ.
— Она сделала духовное завещание на ваше имя, сочувствуя вашему бедственному положению, и попросила передать вам вот эти пятьдесят дукатов.
 
— Когда мой предшественник, отец Бурдалу (знаменитый во Франции XVIII в. проповедник) был назначен в Руан,— рассказывал один священник,— там все пришло в беспорядок: ремесленники побросали свои мастерские, женщины — детей, врачи — больных. Все только и знали, что слушать его. Через год я его сменил, и мои проповеди вернули всех на места.
 
Молодая женщина была на исповеди. После нескольких вопросов священник, исповедовавший ее, спросил:
— Как зовут вас?
— Падре,— возразила ему дама,— мое имя — не грех.
 
В одном собрании какой-то теолог с пафосом рассказывал эпизод из жизни известного святого-мученика:
— Поверьте, когда ему отсекли голову, он взял ее в руки и пронес более двух лье!
— Мне кажется,— возразил кто-то из присутствующих,— что в таком случае трудным бывает только первый шаг.
 
Аббату Террасону, известному литератору и острослову, расхваливали новое издание библии. «Слышал, слышал,— подхватил аббат,— все грязные места в ней сохранили в первозданной чистоте».
 
На ужине, где присутствовало несколько епископов и аббатов, речь зашла о преимуществах английского образа правления. Один из епископов стал назидательно разглагольствовать:
— То немногое, что я знаю об этой стране, нисколько не пробуждает во мне желания поселиться в ней. Убежден, что там мне было бы весьма плохо.
— Именно поэтому эта страна и хороша, монсеньер,— подхватил аббат Террасой.
 
До гулявшего по парижской улице Террасона донеслись страшные богохульства, исходившие от проходившей мимо компании. Аббат не выдержал: «Вы всегда так злословите неизвестно о ком?».
Зарегистрирован
Oetavnis
Завсегдатай
****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 189
Re: Но дней минувших анекдоты...
« Ответить #10 В: 11/07/12 в 19:58:37 »
Цитировать » Править

Европа – на войне
 
Во время боя маршал де Бройль бессмысленно подвергал себя опасности. Офицеры напрасно доказывали ему бесцельность риска. Наконец один из них произнес: «Не забывайте, господин маршал, что если вы будете убиты, командование перейдет к генералу де Руту». Услышав это, де Бройль, ненавидевший генерала, тут же кинулся в траншею.
 
У генерала Ривароля в одном сражении пушечным ядром оторвало ногу. В бою при Нервиндене ядро опять попало в ту же ногу, но на сей раз это был деревянный протез. «Вот дураки,— заметил генерал,— они, видимо, не знают, что у меня в экипаже целая дюжина таких ног».
 
Во время осады французами Амстердама городские власти собрались в ратуше, чтобы решить, сдавать или не сдавать город. Начались продолжительные дебаты, во время которых старый бургомистр крепко заснул. Когда его растолкали, чтобы он поставил подпись под решением, последовал недовольный вопрос:
— В чем дело?
— Мы согласились отдать французскому королю ключи.
— А что, он уже требовал их?
— Нет, но положение...
— Тогда зачем меня будили? Не могли обождать, когда он пришлет за ними!
 
Генерал, отправляясь в действующую армию, прощался со своей супругой. Жена со слезами на глазах умоляла его беречь себя. «Это совет для простых солдат,— отвечал бравый воин,— что касается генералов, то им лучше советовать беречь других».
 
Офицер Орлеанского полка, прибывший к Людовику XV с радостным сообщением, попросил представить его к ордену.
— Но вы еще молоды для ордена,— возразил король.
— Так точно, ваше величество, но в нашем полку люди не живут долго,— пояснил офицер.
 
Во время боевых действий посыльный доставил генералу Кюстину депешу и стал ее читать, но тут пуля пробила лист между пальцами читавшего. Посыльный смешался и посмотрел вопросительно на генерала. Тот хладнокровно приказал:
«Читайте дальше, пуля вырвала не более одного слова».
 
В одном полку, где были и католики, и лютеране, и кальвинисты, служил солдат, давно забывший, к какой церкви он принадлежит. В сражении его смертельно ранило и, вспомнив, что надо как-то позаботиться об отпущении грехов, солдат спросил товарища, какая вера лучше. Но тот пекся о спасении своей души не больше бедолаги, поэтому посоветовал обратиться к капитану. Капитан, выслушав солдата, воскликнул: «Черт возьми! Я и сам не пожалел бы ста экю, чтобы знать, какая же из них лучше».
 
В битве при Року ранили командира Фландрского полка, и сержант Видаль должен был помочь ему добраться до лазарета. Он протянул полковнику руку, но тут пуля раздробила ее. Сержант, не растерявшись, подал раненому другую руку, сказав: «Возьмите вот эту, командир, та, по-моему, уже не годится».
 
По осажденному городу шел разносчик воды и кричал: «Вода! Вода! Два ведра за шесть су!». Внезапно рядом разорвалась бомба и разнесла вдребезги одно из ведер. «Вода! Вода! Двенадцать су за ведро!» — как ни в чем не бывало продолжал разносчик.
 
После сражения под Хохштедтом, где французы потерпели поражение, герцог Мальборо, оглядывая пленников, обратил внимание на гренадера из Наваррского полка. Тот вопреки своему положению держался с подчеркнутой гордостью.
— Если бы у короля Франции было сто тысяч таких молодцов, он некогда бы не проигрывал сражений,— заметил герцог.
— Моему королю не хватает лишь одного — такого, как вы, а не ста тысяч таких, как я,— поправил английского полководца гренадер.
 
Английский солдат зашел в Гамбурге в лавку, чтобы купить кое-что из продуктов. На прилавке он увидал вареных раков, сваленных как попало.
— Что это такое? — спросил солдат.
— Английские солдаты,— недружелюбно ответил продавец, намекая на красный цвет мундиров армии из-за Ла Манша.
— Ах так! Тогда я их немедленно арестую как дезертиров,— сгребая раков, сказал англичанин растерявшемуся владельцу.
 
Во время войны за независимость один американский солдат, наткнувшись на отставших шестерых англичан, смело ринулся на них, двоих ранив при этом, а четверых обезоружив. Затем он привел всех пленников к Вашингтону, который выразил удивление по этому поводу:
— Как ты мог один одолеть шестерых?
— Встретив этих шестерых,— пояснил храбрец,— я тут же бросился в атаку и окружил их.
 
«Когда я прихожу в театр, — рассказывал кто-то, — и вижу, что из-за плохой пьесы зал пуст более чем наполовину, мне всегда вспоминается возглас одного плац-майора. Застав на указанном месте сбора лишь трубача, он вскричал: «Ах, негодяи, почему вы явились в единственном числе?!».
 
Пруссия
 
Фридрих Вильгельм, прусский король, отец Фридриха II, был весьма охоч до высокорослых солдат. Он экономил на всем, но только не в случаях, когда появлялась возможность приобрести статного рекрута для своей гвардии. Если не помогали деньги, то в ход пускались другие, пусть и недозволенные средства. Прусская гвардия была самой высокорослой в Европе.
Однажды, прогуливаясь в окрестностях Берлина, Фридрих Вильгельм увидел на поле дородную крестьянку необыкновенно высокого роста и довольно привлекательную. Монарх-гигантофил был просто потрясен таким редким произведением природы, и в его голове созрела интересная мысль.
— Послушай, ты не замужем? — спросил он.
— Нет, ваше величество.
— Тогда вот что,— король быстро написал записку и запечатал ее своим перстнем-печаткой.— Немедленно отправляйся к капитану первой гренадерской роты и вручи ему это послание.
— Слушаюсь, ваше величество!
Когда король удалился, девушка пошла на другой конец поля, где работала ее соседка, женщина преклонных лет, и уговорила ее отнести королевское письмо. Та добросовестно исполнила поручение.
Вскрыв письмо, написанное рукой короля, капитан изумился: в нем содержался приказ тут же обвенчать подательницу сего с правофланговым гренадером Фортманом, обладавшим самым высоким ростом среди всех гвардейцев. Это и было исполнено, несмотря на отчаяние Фортмана и крайнее изумление старухи.
 
После одного из сражений, находясь в отличном расположении духа, Фридрих пригласил к себе в палатку генерала Циттена. Поговорив с ним о его военных подвигах, монарх спросил:
— Послушай, Циттен, а можешь ли ты начертить план будущего боя?
Генерал почесал за ухом и пробормотал, что, мол, специально этому не учился, но если уж так необходимо... И он взял лист бумаги, окунул в чернильницу перо, а затем провел сверху вниз линию, пояснив:
— Когда неприятель идет на меня так, я поступаю вот таким образом,— генеральская рука провела другую линию снизу вверх.— Этим планом я не раз побеждал моего противника.
Король остался доволен, но посоветовал генералу, соблюдая военную тайну, никому не показывать свой план.
 
Фридрих Прусский, встретив какого-то солдата, обратил внимание на его изуродованное лицо.
— В каком кабаке тебя так изукрасили? — рассмеялся король.
— Да в том же, где и вы получили свою порцию,— под Колином. (В этой местности, находящейся в Чехии, 18 июня 1757 г. Фридрих потерпел поражение от австрийского фельдмаршала Дауна.)
 
После присоединения Силезии Фридрих II на какое-то время утратил интерес к ратным делам, увлеченно занявшись садоводством. Но на силезской земле его саженцы почему-то никак не хотели приживаться и засыхали. После ряда безуспешных попыток монарх-садовник заключил растерянно:
— Странно, я все делаю по правилам, посадил столько деревьев, и хотя бы одно принесло какие-нибудь плоды...
— Это потому, ваше величество,— пояснил присутствовавший при этом французский герцог де Линь,— что у вас могут расти только лавры.
 
В один из кризисных для Фридриха II моментов Семилетней войны к нему привели солдата-дезертира.
— Почему ты покинул меня? — спросил король.
— Да потому, государь, что, по-моему, ваши дела плохи,— откровенно отвечал беглец.
— Все это так,— согласился Фридрих,— но подожди до завтра, мы идем к Россбаху, и если дела не поправятся, мы дезертируем вместе!
 
Когда началось сражение при Россбахе, складывавшееся вначале не совсем удачно для Фридриха II, прусский монарх сказал стоявшему рядом генералу Гишару:
— Это все... Если проиграю — уеду в Венецию и стану врачом.
— Ваше величество, — отозвался генерал, — у вас врожденное стремление отправлять людей на тот свет.
Зарегистрирован
Oetavnis
Завсегдатай
****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 189
Re: Но дней минувших анекдоты...
« Ответить #11 В: 11/07/12 в 20:07:17 »
Цитировать » Править

Европа – люди искусства
Как-то раз знаменитый поэт и мыслитель Иоганн Вольфганг Гете, прогуливаясь по веймарскому парку, столкнулся на узкой тропинке с критиком, который отрицательно относился к его творчеству. Критик демонстративно загородил дорогу поэту и гневно произнес:
— Я не уступаю глупцам!
— А я, наоборот, всегда это делаю,— спокойно ответил автор «Фауста» и вежливо сошел с тропинки.
 
Немецкий поэт Генрих Гейне в ответ на многочисленные нарекания близких и дальних родственников по поводу его неудавшейся карьеры дал такое объяснение: «Незадолго до моего рождения моя мать зачитывалась разными литературными произведениями — и я родился поэтом. Поскольку мать моего дяди увлекалась чтением книг о приключениях разбойника Картуша, дядя родился банкиром...»
 
Возвратившийся из-за границы в Пруссию Гейне был задержан таможенными чиновниками для досмотра. Ему задали вопрос, нет ли у него запрещенных книжек.
— О, конечно, великое множество! — воскликнул поэт.
— Где же они? — насторожились чиновники.
— Вот здесь,— ответил Гейне, показав на свой лоб.
 
Гейне вызвали на дуэль. В день поединка выдалась ненастная погода. Бредя по грязи к месту встречи, поэт сказал сопровождавшим его секундантам: «Как видите, путь чести бывает иногда довольно грязным».
 
Приятель полюбопытствовал у Гейне, что тот делал до полудня.
— Прочитал свое последнее стихотворение и в одном месте поставил запятую.
— А после полудня?
— Опять прочитал то же стихотворение,— ответил поэт,— и зачеркнул ту запятую, оказавшуюся не к месту.
 
Парижский банкир дал в заем начинающему писателю несколько тысяч франков, сказав, что потребует долг, когда тот создаст литературный шедевр. Вскоре вышли три романа молодого автора. Заимодавец, прочтя их, смолчал насчет долга. Но вот появился четвертый роман, который получил самые блестящие отзывы у публики и в прессе. Тогда банкир отправил писателю записку: «Познакомившись с вашим последним произведением, я думаю, что пора рассчитаться».
На это послание вскоре пришел ответ: «Извините, но я надеюсь написать еще лучшее».
 
К известному парижскому литератору Жану де Вену подошел как-то некий граф и холодно упрекнул:
— Правда ли, сударь, что вчера, будучи в известном вам доме, где общество благосклонно признало за мной некоторый ум, вы соизволили отказать мне в этом качестве?
— Это выдумки, сударь! — ответил литератор. — Я вообще не бываю в домах, где за вами признали бы ум.
 
Кто-то поздравлял госпожу Дени, актрису, бывшую спутницу жизни Вольтера, без особого успеха подвизавшуюся на сцене, с удачным исполнением роли Заиры.
— Ну, что вы! — скромно отозвалась актриса. — Для этого нужны молодость и красота.
— О нет, сударыня! — воскликнул простодушный поздравитель.— Только что вы доказали противное.
 
Популярный драматург и поэт Антуан Арно, зайдя к племяннику знаменитого полководца Морица Саксонского, графу Фризену, увидел его за утренним туалетом. Граф как раз расчесывал свои холеные волосы.
— У вас волосы настоящего гения! — воскликнул Арно.
— Вы так считаете? В таком случае я прикажу их отрезать и закажу вам из них парик, это будет более соответствовать истине.
 
Граф Фризен решил заняться живописью. Через некоторое время он пригласил Антуана Арно на вернисаж, представив для обозрения несколько полотен. «Картины хороши,— сказал Арно,— однако для совершенства им не хватает бедности».
 
Во время пребывания в Париже композитор Христоф Глюк, прогуливаясь по улице Сен-Оноре и разглядывая витрины, случайно разбил стекло в одной из лавок.
— Тридцать су! — тут же потребовал хозяин.
Глюк протянул экю, но у потерпевшего не оказалось сдачи, и он хотел было сбегать к соседу разменять.
— Не надо, — остановил его автор «Орфея и Эвридики», — я сейчас сравняю счет.
С этими словами он расколотил другое окно.
 
Гастролируя во Франции, Ференц Лист и итальянский певец Рубини прибыли в один городок. К удивлению знаменитых исполнителей, послушать их явилось всего около полусотни жителей, да и те держались довольно холодно. Когда концерт подошел к концу, Лист обратился к присутствующим: «Милостивые дамы и господа! Мы полагаем, что музыки с вас было предостаточно. Извольте же теперь оказать нам честь — отужинать вместе с нами!». Публика поначалу было растерялась, но затем приняла приглашение. Ференцу Листу этот «товарищеский ужин» обошелся в 1200 франков, что намного превысило доход от концерта. Но зато на следующий день послушать необычных артистов явилось чуть ли не все население городка. Каждый стремился протиснуться к кассе, вспыхнули потасовки. Однако артисты отказались выступать и уехали.
 
Жители Флоренции пообещали соорудить композитору Россини памятник, собрав для этой цели 12 тысяч франков. «Дайте мне половину этой суммы,— сказал им, шутя, композитор, — и я дважды в неделю постою на пьедестале. Мне кажется, так я буду более похож на себя».
 
Гумбольдту расхваливали одного мецената-богача, говоря, что у него тонкий и наблюдательный ум. «Мне кажется,— поддержал мнение Гумбольдт,— что у него действительно много ума, как и денег. И то, и другое он расходует весьма неохотно».
 
Однажды к Гумбольдту пришел посетитель, пожелавший, видимо, сравняться славой с популярным тогда писателем-сказочником Гауфом, и показал ему две сказки собственного сочинения. Филолог попросил прочитать одну из них. Когда чтение было закончено, Гумбольдт сказал: «Мне больше нравится та, которую вы не читали».
 
Стихотворец, не отличавшийся большим талантом, написал поэму из двадцати тысяч стихов. В литературном обществе, которое посещал и Гумбольдт, зашла речь об этом произведении.
— Я прочитал только два первых стиха,— сказал кто-то.
— А я — только два последних,— подхватил один из критиков.
— Удивительная поэма! — воскликнул Гумбольдт.— Надо десять тысяч человек, чтобы прочесть ее всю.
 
Начала творческих биографий многих писателей поразительно схожи. Вслед за первым вдохновением — мучительная неуверенность, затем поиски издательского снисхождения и уж потом...
Не избежал этого и Оноре де Бальзак. Когда он был еще начинающим писателем, ему пришлось обойти немало издателей, прежде чем один из них согласился принять его рукопись, назначив за нее гонорар в три тысячи франков. Однако, узнав, что автор проживает в квартале бедноты, снизил плату до двух тысяч. А потом, навестив писателя, убедился, что тот ко всему прочему размещается на самом последнем, шестом этаже. «Слишком высоко, — подумал издатель, — придется ограничиться одной тысячей». Но, взойдя наверх и оказавшись в жалкой комнатушке будущего создателя бессмертных творений, он без всяких колебаний заявил:
— Я предлагаю вам триста франков за рукопись и ни сантима более.
И Бальзак согласился.
 
Бальзак не пренебрегал и сочинением пьес, считая, что театр дает писателю многое, в том числе и возможность заработать.
Теофиль Готье, друг писателя, однажды был срочно приглашен к нему в дом. Там уже находилось трое других литераторов.
— Утром,— объявил Бальзак,— я должен читать директору театра свою драму в пяти актах. Но, к сожалению, она еще не написана. Поэтому я и вызвал вас. Пусть каждый напишет по одному акту, а я беру на себя пятый. Думаю, в течение суток мы справимся с этой задачей.
— Да, но есть ли тема и какой-нибудь план? — спросил Готье.
— О, боже! — воскликнул в нетерпении хозяин.— Если мы начнем сейчас искать тему и думать над планом, мы никогда не доберемся до конца.
 
Несостоявшийся поэт терзал Бальзака нытьем и мрачными пророчествами: «Мир катится в пропасть, близок конец. Искусство в состоянии упадка, ничего нового не создано от времени Хаммурапи и Гомера». Бальзак отмалчивался. Пессимист, приняв это за поддержку, спросил:
— Скажите, пожалуйста, чего, например, не было 2000 лет тому назад?
— Оноре де Бальзака,— спокойно ответил писатель.
 
В первой половине прошлого века в Париже широко был известен салон княгини Барганофф, посещаемый литераторами, среди которых первенствовал Бальзак. Случилось, что в один из вечеров гостей собралось меньше обычного. Речь зашла о женщинах, об их духовной жизни, о тайнах характера, который мужчины никогда не поймут до конца.
— Мэтр,— обратилась к знаменитому писателю княгиня,— считаете ли вы себя знатоком женской души?
— Я знаю женщин от и до,— ответил писатель.— Мне достаточно взглянуть хотя бы раз в глаза одной из них, чтобы тут же открылась вся ее жизнь — от младых лет, причем с мельчайшими подробностями. Княгиня, если позволите, я могу представить несколько фрагментов из вашей биографии. Ну, например, вот этот...
— Во имя всевышнего, — воскликнула испуганно хозяйка салона, — остановитесь!
 
Однажды ночью в жилище Бальзака пробрался вор. Услышав мирное посапывание хозяина, он уверенно подошел к секретеру и принялся отмычкой вскрывать ящики. Вдруг громкий хохот прервал это занятие, вор быстро обернулся и увидал в свете луны смеющегося писателя. Хотя страх охватил ночного гостя, он все же не выдержал и спросил:
— Что вы видите в этом смешного?
— Месье! Вы ночью впотьмах ищете то, чего я в ясный день не могу найти.
 
Молодой литератор похвалялся перед Бальзаком:
— Я горжусь тем, что мне некого благодарить. Мои произведения — мои собственные дети.
— Ну, что ж,— отозвался Бальзак,— можете передать поздравления отцу, вы целиком освободили его от тяжелой ответственности.
 
Эпиграммы Альфонса Карра задели не одного парижанина, благодаря чему острослову нередко приходилось отражать нападки своих оппонентов не только пером, но и шпагой или пистолетом на дуэлях. Одна писательница хотела убить его, но, действуя еще более неудачно, чем на литературном поприще, лишь оцарапала ножом. Подобные эпизоды послужили основой для появления забавной книжки под названием «Осы». А злосчастный нож сатирик повесил у себя в кабинете с надписью: «Настоящий нож дан госпожою Луизою Колле Альфонсу Карру в его спину».
 
Критик Сент-Бёв вынужден был однажды драться на дуэли. Во время поединка на дуэлянтов обрушился ливень страшной силы. Сент-Бёв, предусмотрительно запасшийся зонтиком, раскрыл его и стал на отведенной позиции. Секунданты противника стали протестовать, видя в этом какое-то преимущество, на что критик ответил: «Я совершенно не боюсь быть убитым, но не желаю быть промоченным насквозь!».
 
Барон Дельмор устроил вечер, на котором среди приглашенных находились поэт Альфред де Мюссе, композитор Россини и другие знаменитости. Дамы попросили Мюссе прочитать что-либо новое из его произведений. Поэт представил им небольшую, стихов в шестьдесят, пьеску.
— Кто это сочинил? — с равнодушным видом спросил подошедший к компании Россини.— Что-то я не припомню автора.
— Ваш покорный слуга,— поклонился Мюссе.
— Простите, но я их учил еще в школе и помню до сих пор!
С этими словами композитор слово в слово повторил стихи, только что произнесенные Альфредом де Мюссе. Тот покраснел до корней волос и ужасно растерялся. Россини, дружески пожав ему руку, сказал с улыбкой:
— Успокойся, Альфред,— это твои стихи. Во всем виновата моя память, только что совершившая эту литературную кражу.
 
Один из учеников Иоганна Себастьяна Баха пришел проведать своего великого учителя, который по этому поводу сыграл ему свое новое произведение. Когда орган умолк, молодой гость с энтузиазмом стал восхвалять композитора, но тот недовольно взглянул на него и сердито ответил: «Чему тут удивляться, молодой человек? Все просто: надо лишь в нужный момент ударить по нужному клавишу, а остальное — дело самого органа».
 
Вольфганг Амадей Моцарт был приглашен в одну семью, чтобы оценить дар молодого пианиста, которого родители считали гением. Послушав выступление исполнителя с предполагаемым блестящим будущим, Моцарт сказал юноше:
— Ну, что же, талант как таковой присутствует. Упорно трудясь, ты сможешь стать хорошим музыкантом.
— Но я хотел бы,— прервал его тот,— сейчас же заняться композицией. Маэстро, покажите, пожалуйста, как это делается?
— О, для этого надо быть постарше!
— Но, маэстро, ведь вы уже в 13 лет сочиняли музыку...
— Да,— ответил Моцарт,— но я сочинял, не спрашивая никого, как это делается.
 
Трудно было найти другого такого любителя крепкого сна, как Моцарт. Его близкие, стремясь сократить связанную с этим бесполезную трату времени великого композитора, придумывали всевозможные способы, чтобы вырывать его из объятий Морфея. И в конце концов было найдено средство, действовавшее безотказно. Стоило только проиграть на пианино один невзрачный и неопределенный аккорд, как Моцарт тут же вскакивал и принимался развивать тему дальше.
 
Во время представления оперы Моцарта «Дон Жуан» в Париже какой-то развязный молодой человек стал громко подпевать исполнителям, что очень мешало зрителям. Один из них, не выдержав, громко воскликнул: «Вот бестия!».
— Это вы обо мне? — обернулся самодеятельный певец.
— Нет,— отвечал сосед,— я имел в виду Моцарта, мешающего вас слушать.
 
Известный балетмейстер Парижской оперы при Людовике XV — Лаваль был на репетиции. Появился некий чиновник, который, подойдя к сцене, окликнул его:
— Господин де Лаваль! Господин де Лаваль!
— Сударь! Вы дважды обозвали меня господином де Лавалем. Первый раз я подумал, что обращаются к известному аристократу. Но вижу, что вам нужен именно я. Итак, вы приняли меня за одного из этих господ де Лавалей, которые не способны сделать самое простое па в менуэте.
 
Знаменитый композитор Людвиг ван Бетховен был приглашен в консерваторию, чтобы высказать мнение об игре какого-то пианиста. После исполнения ряда композиций Бет¬ховен, тяжко вздохнув, произнес:
— Да, я тысячу раз прав, утверждая, что слоны — очень опасные звери.
— Но причем здесь слоны? — удивился исполнитель.
— Слоны поставляют клыки для изготовления клавишей фортепьяно, с помощью которого некоторые люди терзают свои жертвы.
 
Брат Бетховена, бывший одно время аптекарем в Линце, нажил большое состояние на поставках для армии в период наполеоновских войн и приобрел имение. Автор «Фиделио» не пришел в восторг от этих успехов предприимчивого брата. Когда тот прислал новогоднее поздравление, подписавшись: «Иоганн ван Бетховен, владелец поместья», композитор ответил соответствующим посланием, которое подписал так: «Людвиг ван Бетховен, владелец ума».
 
В период работы Бетховена над музыкой к трагедии «Эгмонт» его часто навещал Гете. Оба нередко прогуливались по венским паркам. Публика, встречавшая их, подобострастно и благоговейно раскланивалась с ними. Однако на эти поклоны отвечал один Гете, слегка приподнимая шляпу, Бетховен же будто не замечал ничего. Наконец, выведенный из себя бесконечным церемониалом, писатель обратился к композитору:
— Как мне надоело людское унижение!
— Не беспокойтесь, ваша милость,— с олимпийским спокойствием ответил Бетховен,— эти поклоны в основном адресованы мне, вас здесь еще мало знают.
 
Карл Вебер, закончив партитуру оперы «Вольный стрелок», послал ее Бетховену, мнением которого чрезвычайно дорожил. Тот, просмотрев присланное, снабдил произведение кратким замечанием: «Советую больше опер не писать». Вебер, ожидавший слов признания, был потрясен и почувствовал себя оскорбленным. Вскоре, случайно встретившись с мэтром, он холодно спросил его:
— Неужели музыка моего «Стрелка» так слаба, что вы не нашли иной оценки?
— Нет, напротив,— возразил Бетховен,— я считаю вашу музыку просто великолепной и предполагаю, что такой прекрасной оперы вы больше не напишете. Именно поэтому я дал вам такой совет.
 
Джоаккино Россини выиграл у приятеля пари, по условиям которого должен был получить индейку, фаршированную трюфелями. Однако получение выигрыша что-то затянулось, и Россини, потеряв терпение, приехал к приятелю.
— Как поживает наша индейка? — осведомился он.
— Ах, маэстро,— засуетился хозяин,— сейчас такое время года, когда вкус у трюфелей не тот...
— Это сплетни,— рассмеялся Россини,— которые распространяют индейки, не желая, чтобы их фаршировали трюфелями.
 
Вообще Россини был великий охотник ко всякого рода кушаньям и на склоне своей жизни больше времени посвящал не музыке, а кухне, где и встречал обычно своих друзей. Когда кто-то из гостей во время обеда стал выражать свое восхищение «Севильским цирюльником», композитор-кулинар, вошедший в это время с очередным блюдом, воскликнул: «Да что там "Севильский цирюльник"! Ты вот попробуй мой паштет!».
 
У Россини спросили, есть ли у него надежные друзья.
— А как же! Одного зовут Ротшильд, другого — Агуадо,— ответил он.
— Но ведь это же первые толстосумы Европы! Но, может, они действительно стали вашими друзьями, ссужая вас деньгами?
— О нет,— рассмеялся великий композитор,— я их считаю друзьями потому, что они не просят у меня в долг.
 
Французский композитор Даниель Обер, автор знаменитой оперы «Фра-Дьяволо», признался Ричарду Вагнеру:
— Мне понадобилось почти тридцать лет, чтобы убедиться в отсутствии настоящего таланта к музыке.
— И что, вы перестали тогда сочинять? — удивился Вагнер.
— Нет,— улыбнулся Обер,— я к этому времени сделался слишком уж знаменит.
 
Избранницей сердца Ференца Листа была французская писательница графиня Мария де Флавиньи Агу, мать Козимы, жены Рихарда Вагнера. Их совместная жизнь была отягощена множеством бурных сцен, казалось, вот-вот этот союз распадется, но...
 
Однажды госпожа д'Агу в минуту хорошего настроения стала сравнивать Ференца с Данте, а себя, конечно, с Беатриче. Выслушав всякие живописания на эту тему, Лист скромно ответил: «Да, моя дорогая, все это так, только настоящие Беатриче, доказывая свое благородное происхождение, обычно умирают на восемнадцатом году жизни».
 
Как известно, один из главнейших мотивов во втором акте «Валькирии» Вагнера позаимствован из симфонической поэмы «Фауст» Ференца Листа. Когда однажды вечером Лист наигрывал вариации из своего «Фауста», к нему подошел Рихард и шутливо произнес:
— Дорогой папочка, извини, что мотивчик я некогда похитил у тебя.
Лист, который без зависти и ревности относился к музыкальным триумфам своего зятя, отозвался:
— Очень кстати! По крайней мере, публика чаще будет слышать этот мотив.
 
Когда Верди закончил работу над партитурой «Трубадура», он пригласил своего приятеля, известного музыкального критика, и представил ему несколько наиболее важных фрагментов оперы.
— Итак, что вы об этом скажете? — спросил композитор.
— Если откровенно, то ваша музыка звучит как-то маловыразительно.
Выслушав мнение маститого специалиста, Верди кинулся обнимать его:
— Благодарю, благодарю вас! Если произведение вам не понравилось, следовательно, публика примет его прекрасно, я в этом уверен.
И надежды Джузеппе Верди полностью оправдались.
 
Любимец парижской публики актер Франсуа Моле, желая избавиться от автора, отдавшего ему для прочтения свою драму, сказал наконец, что прочитал пьесу с большим вниманием, но не может предложить ее труппе, так как она не имеет ряда желаемых достоинств.
— Но что же все-таки вам не понравилось в ней? — спросил драматург.— Может, вам не подходит композиция?
— Да, именно — композиция. Она совершенно слаба.
— А драматические ситуации?
— Неправдоподобны.
— Но язык ведь приемлем, не так ли?
— Исключительно груб.
Тогда автор взял из рук Моле рукопись и развязал бечевку, которой она была связана: «бездарное произведение» оказалось стопкой совершенно чистой бумаги.
 
В театре одного провинциального городка по поводу очередной победы Наполеона должно было состояться представление, в котором по замыслу постановщика в момент апофеоза взлетал орел, символически олицетворявший самого императора. Достать настоящего орла не удалось, а местные вокансоны не смогли сделать механическое подобие его. Тогда мэр города, живо интересовавшийся постановкой, предложил для этой цели «актера» из своего индюшатника. Индейку преобразили в орла. И вот спектакль начался. В соответствующий момент птицу подбросили вверх, но второпях выпустили веревочку, долженствующую ограничить ее взлет. Почувствовав себя орлом, индейка взмыла под потолок, но, так как она была домашняя, то тут же растерялась от невообразимого шума и оваций. И вдруг индюшачьему взору предстал ее хозяин, мэр, который со всем семейством расположился в ложе. Охваченная счастьем спасения, индейка ринулась к ним и уселась на плече у отца города. В это время капельмейстер, чтобы отвлечь смеявшуюся публику, взмахнул рукой и оркестр дружно грянул мелодию «Нет лучше места, как в родной семье», ноты которой были разложены на пюпитрах и пришлись весьма кстати.
 
Чтобы привлечь зрителей, на афише одного провинцииального театра, куда прибыла бродячая труппа, была помещена такая надпись: «Здесь можно увидеть женщину-невидимку».
 
У парижской актрисы госпожи Марс украли бриллианты. Когда началось следствие по делу о хищении, ее вызвали в суд для дачи показаний. Согласно форме, судья спросил, сколько ей лет.
— Сорок,— ответила потерпевшая служительница Мельпомены.
— Ну, и чудо! — шепнул своему соседу один из свидетелей.— Ровно сорок лет тому назад я присутствовал на ее дебюте.
— Ничего удивительного,— пояснил тот,— она так талантлива, что родилась актрисой.
 
Актер Сантейль нередко возвращался в свое пристанище далеко за полночь, что сильно раздражало хозяев, а еще больше привратников. Однажды на гастролях он, оказавшись глубокой ночью у запертых дверей, вынужден был настойчиво домогаться, чтобы его впустили. Но портье злым голосом объявил запоздавшему жильцу, что, согласно принятому распорядку, двери затворяются ровно в двенадцать и отпираются в шесть утра. Как ни старался Сантейль уговорить стража заветных врат, ничего не получилось. И он решил пустить в ход последнее средство — просунул под дверь золотую монету. Тут же двери гостеприимно распахнулись. Актер быстро шагнул вверх по лестнице, но, словно бы что-то вспомнив, задержался.
— Послушайте,— обратился он к портье,— я позабыл у входа книгу. Будьте любезны, принесите.
Привратник, расположенный к гостю недавним подношением, живо кинулся за дверь, а Сантейль еще стремительней запер ее. Легко одетый страж, не обнаружив книги, стал стучаться.
— Согласно распорядку, никого не велено пускать между двенадцатью и шестью! — отозвался актер, перевоплотившийся в Цербера.
— Помилуйте, но ведь я же впустил вас! — взмолился портье.
— Тогда и я отопру, но за ту же цену,— объявил Сантейль.  
И условие было выполнено.
 
Франсуа Жозеф Тальма, играя в Версале, должен был в тот же вечер выступить в Париже. Едва закончился спектакль, как он кинулся на улицу в поисках извозчика. В то время возница никогда не трогался с места, пока его экипаж не заполнялся пассажирами полностью. Зная этот обычай, актер подбежал к карете и спросил сидевшего на козлах кучера:
— Сударь, нельзя ли уже отправиться?
— Сейчас, только обождем еще одного пассажира. Знаменитый актер, оставив на сиденье плащ, незаметно выбрался и через минуту, изменив до неузнаваемости голос, вновь спросил о времени отъезда. В ответ раздалось неизменное:
— Ждем еще одного пассажира.
Тальма еще пять раз повторял свою хитрость, пока наконец не услышал желаемое:
— Готово, ждали только вас. Отъезжаем!
И вот колымага направляется к Парижу, везя актера и... пять пустых мест. На площади Людовика XV Тальма просит извозчика остановиться, рассчитывается за свое место и удаляется. Владелец транспорта недоуменно ждет, когда же появятся остальные.
 
Тальма, представ перед судом в качестве свидетеля, назвал себя величайшим артистом в мире. Его приятель, когда они покидали зал заседаний, бросил ему упрек. «Признаться, мне было стыдно так говорить,— стал оправдываться Тальма,— но у меня не было выхода — ведь я давал показания под присягой».
 
В одной из последних сцен шекспировского «Ричарда III» начинается всеобщее бегство с поля боя. Тальма, исполнявший заглавную роль, прокричал, обращаясь в зал, слова роли: «Коня, коня, полцарства за коня!». Тут чей-то голос с га лерки громко отозвался:
— А осел годится?
— Годится! — подхватил Тальма.— Прыгай сюда!
 
Великолепный комик, герой варшавских сцен на рубеже XVIII—XIX веков, Алоиз Жулковский начинал свою карьеру исполнением скромной роли гонца, речь которого состояла всего из двух слов: «Король приближается». Выйдя на сцену, дебютант растерялся и молча застыл. Тогда актер, которому должна была адресоваться эта краткая фраза, спасая положение, обратился к нему:
— Ты, видимо, хотел сообщить нам, что король приближается?
— Ага! — радостно подтвердил гонец.
 
Но вот Жулковский стал быстро продвигаться в своей сценической деятельности и, как нередко случается в подобных ситуациях, у него появилось немало завистников.
Закончился спектакль с участием талантливого актера. Публика бурно приветствует своего кумира, посылая ему множество букетов и венков. Вдруг среди этих доказательств горячего признания к его ногам летит вязка сена, что содержит прозрачный намек на известное длинноухое домашнее вьючное животное. Воцарилась напряженная тишина. Артист размышлял недолго: «Я сердечно благодарен милейшей публике за овации и цветы. Но более всего меня растрогало сено. Подумать только, ведь тот, кто мне его пожертвовал, оторвал свой корм буквально от уст, обрекая себя на голодную смерть!».
 
Будучи впервые на гастролях в одном городе, Жулковский обедал в ресторане. Ему подали счет, в котором значилась баснословная сумма. Актер велел позвать хозяина заведения.
— Это именно мой счет?
— Как видите, милостивый государь.
— Вы меня, по всей вероятности, не знаете.
— Нет, уважаемый, а с кем имею честь?
— Я ваш коллега. Понимаете? Коллега!
— Ах, вот как... Это другое дело. Кельнер! — крикнул владелец ресторана.— Отминусуйте, пожалуйста, процентов тридцать уважаемому коллеге. А скажите, будьте любезны, где находится ваш ресторан?
— Мой? — удивился Жулковский.— Нигде. У меня нет никакого ресторана.
— То есть как нет? Вы ведь только что представились коллегой.
Актер, наклонившись к уху хозяина, доверительно шепнул:
— Я такой же грабитель, как вы.
 
Жулковский исполнял роль сумасшедшего, которого замкнули в комнате. Он начинает ломиться в двери, бормоча:
— Так... Эты заперта. И эта — то же самое. И вот эта...— но тут от толчка дверь распахнулась, что не было предусмотрено в пьесе. Актер мгновенно нашелся: вытащив из кармана какой-то предмет, напоминавший по форме ключ, он «замкнул» злополучную дверь и еще раз подтвердил:
— И вот эта так же крепко заперта!
 
Какому-то господину показалось, что Жулковский высмеял его в своей комедии. Взбешенный, он вызвал автора на дуэль.
— Хорошо,— спокойно согласился мастер сцены,— но в таком случае за мной выбор оружия.
На следующий день в условленном месте блюститель собственного гонора поджидал «обидчика». И вот появился Жулковский, управляющий шестеркой лошадей, которые тащили большую старинную пушку. Когда же он, устроившись на отведенной позиции, стал деловито засыпать порох, а затем поместил в жерло солидный запас картечи, нервы у господина не выдержали — вызов был взят обратно.
 
В 1883 г. сгорел театр «Водевиль» в Париже, и спектакли его труппы возобновились в другом здании — на бульваре Бон-Нувель. В сцене, где двое исполнителей должны были сесть, оказался единственный стул. Это привело к некоторому замешательству. Тогда один из актеров нашелся: любезно подавая стул другому, пояснил: «Извините, мы переезжаем!».
 
Жан Антуан Гудон, решив посетить спектакль в «Комеди Франсез», обратился за билетом, причем с непременным условием — в ложу.
— На основании чего вы требуете такой билет? — спросил его служащий, не знавший скульптора в лицо.
Гудон, возмущенный, огляделся вокруг и заметил стоящий в фойе бюст Вольтера. Указав на него, он ответил:
— Да вот хотя бы потому, что он обязан мне своим существованием.
— Ну, в таком случае — с удовольствием! — вежливо поклонился служитель театра и крикнул билетеру: — Одно место в ложу для отца господина Вольтера!
 
Один из посетителей спросил Гудона, любит ли он животных? «Еще как! Особенно собак. Собаки, даже самые злые, никогда не грызут тех, кто дает им корм. Вот пример для критиков»,— сказал скульптор.
 
Живописцу Антуану Ватто, лежавшему на смертном одре, священник поднес распятие. Взглянув на него, художник с отвращением отвернулся, пробормотав: «Уберите прочь! Как мог мастер так дурно передать черты Иисуса!».
 
Франсуа Буше, известный французский живописец, шел со знакомым писателем улицей, где было несколько домов с мемориальными досками в честь знаменитых жильцов.
— Интересно, что будет помещено на стене моего дома, когда я умру? — задумчиво произнес писатель.
— Как «что»? — буркнул художник. — «Сдается квартира».
 
Молодой офицер завязал дискуссию с Буше насчет искусства военного и изобразительного. «Изобразительное искусство, — рассуждал живописец, — намного труднее искусства военной стратегии. История знает немало генералов, которые хотя бы раз, да выиграли сражение. Но нет примеров, чтобы плохой художник создал шедевр».
 
Канова принимал участие в званом банкете, где предметом всеобщего внимания стала какая-то дама, привлекавшая взоры исключительно смелым декольте в сочетании с фривольными манерами. На следующий день приятельница скульптора, слушая его рассказ о приеме, заинтересовалась, что за платье было на этой гостье. «Вряд ли я опишу тебе его,— засомневался мастер и пояснил: — Я ведь не имею привычки заглядывать под стол».
 
Одна дама объясняла секрет успеха Антонио Кановы у женщин: «Это единственный мужчина, который может с нами разговаривать — он великолепно слушает».
 
Известный австрийский художник Иоганн Лампи возвращался домой со своим другом после представления в одном из театров пьесы начинающего автора.
— Меня удивляет,— заметил его спутник,— что такую скучную вещь и не освистали.
— Ничего удивительного,— ответил художник,— когда зевают, невозможно свистеть.
 
Лампи увлекался рыбной ловлей, благотворно влиявшей на восстановление его душевных сил. Он приходил обычно всегда на одно и то же место и, забросив снасть, погружался в полудремотные размышления.
— Господин Лампи,— нарушил его покой проходивший мимо крестьянин,— здесь вы ничего не поймаете. А вот ниже, у мельницы, рыба так и кишит. Стоит только опустить крючок, как рыбка — вот она!
— Сердечно вам благодарен за совет,— откликнулся художник,— но дело в том, что ловля рыбы мне очень будет мешать...
 
Мастерскую, где работал знаменитый французский график и карикатурист Оноре Домье, посещало множество людей — знакомых и друзей художника. Непрошенное внимание, конечно же, отвлекало мастера от творческого процесса, однако он долго не решался сказать об этом. Наконец, придя пораньше, Домье повесил на входной двери табличку со следующим текстом: «Те, что приходят сюда, оказывают мне большую честь. Те, что не приходят, доставляют огромное удовольствие».
 
Однажды Домье получил от некоего коллекционера-библиофила письмо, в котором говорилось: «Я располагаю массой скандальных фактов, касающихся Вашей жизни. Но мне доставит удовольствие сохранить их в тайне при условии, что Вы вышлете на мое имя 100 луидоров».
Художник тут же написал ответ: «С еще большим удовольствием готов представить Вам серию совершенно скандальных фактов, которые пополнят Вашу коллекцию. Прошу выслать за это всего лишь 50 луидоров».
Зарегистрирован
Oetavnis
Завсегдатай
****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 189
Re: Но дней минувших анекдоты...
« Ответить #12 В: 11/07/12 в 20:12:56 »
Цитировать » Править

Англия
Непоколебимая вера в свою правоту, освященную законами и традициями, вера, преисполненная достоинства и невозмутимости — неизменных атрибутов классического англичанина, неумолимо принуждала его к поступкам, которые всякий здравомыслящий житель иного государства счел бы ординарным чудачеством. Некоторым могло показаться, что обитатели Британских островов специально вызывали смех на себя. Ну как тут не вспомнить лорда Честерфилда, который в ответ на чьи-то слова: «Человек — это единственное животное, наделенное искусством смеяться» согласился: «Это действительно так, но еще можно прибавить, что человек — единственное животное, над которым можно смеяться».
 
Сэр Роберт Уолпол был назначен канцлером казначейства, что в немалой степени содействовало развитию коррупции в стране. По рукам стали ходить эпиграммы, карикатуры на этого покровителя дельцов. Находясь в одной компании, Уолпол стал жаловаться, что ему придумывают разные обид ные клички. «Да,— посочувствовал лорд Честерфилд, писатель-эссеист и тонкий знаток морали,— наша лондонская чернь ужасно невоспитанна и откровенна до грубости, так что кошку называет кошкой, лису — лисой и вообще всем вещам дает свои имена».
 
Английский король Георг II с супругой предпочитали посещать театр в Геймаркете, хотя зрители не жаловали его и обычно стремились достать билеты на представления в Линкольн-Инфилд. Когда в этот театр вечером пришел лорд Честерфилд, его спросили, не был ли он в Геймаркете. «Я только что оттуда,— ответил он,— но там никого нет, если не считать короля и королевы. Полагая, что они специально уединились в этом пустынном здании, я не осмелился нарушить их идиллию и удалился».
 
Владелец замка в Шотландии граф Стратморленд был большим любителем порядка и обожал симметрию, которую требовал неукоснительно соблюдать в помещении и в парке. Его садовник ревностно угождал хозяину. Как-то в замок забрался вор и был пойман. По существовавшим тогда законам его привязали к позорному столбу, специально установленному на эшафоте. Сооружение вместе с преступником разместили с правой стороны арки. Каково же было удивление графа, когда его взору предстали два эшафота с преступниками — с правой и левой сторон.
— Неужели снова изловили вора? — спросил Стратморленд.
— Никак нет, милорд! — пояснил находившийся здесь садовник и с самодовольной улыбкой добавил: — Я подумал, что вид одного бездельника сбоку арки нарушает гармонию, поэтому уговорил нашего садового работника постоять за небольшую плату для поддержания симметрии в момент вашего возвращения.
 
Сэр Мак-Леод, поднося от имени жителей одного шотландского города поздравительный адрес королю Георгу IV по случаю его восшествия на престол, закончил свою речь таким образом:
— Ваше величество! Я желаю вам царствовать так долго, как царствует солнце над землей!
— Стало быть,— отозвался король,— вы хотите, чтобы мой наследник царствовал при свечах?
 
Некий житель Лондона был удивительно похож на герцога Мальборо, славившегося среди своих соотечественников необычной скаредностью. Не раз этот двойник из-за своего сходства попадал под убийственный огонь насмешек, и ему приходилось прибегать к такого рода оправданию: «Джентльмены! Я могу представить вам доказательства, что я не герцог. Во-первых, у меня в кошельке всего пять шиллингов; во-вторых, я охотно предоставлю эти деньги в ваше распоряжение!».
 
Лорд Максуэлл выиграл однажды уникальный процесс против страхового общества. Он застраховал от огня все свое движимое имущество, в том числе запас сигар и рома. Когда сигары были выкурены, а ром использован для приготовления жженки, хитрый лорд отправил заявление в общество, требуя возмещения убытка за погибшие от огня сигары и ром. После длительного разбирательства суд признал иск лорда Максуэлла правильным...
 
Прибыв в Париж, лорд Хертфорд остановился в отеле. На следующий день, пока он знакомился с французской столицей, хозяин получил выгодное предложение — за прилич ную сумму продать гостиницу, что он и сделал. Возвратясь поздно вечером и, разумеется, не подозревая об этой сделке, лорд отправился спать в номер. Утром явились покупатели и стали осматривать приобретенную недвижимость. Хозяин сказал лакею английского гостя, чтобы тот разбудил своего господина, поскольку необходимо впустить новых владельцев.
— Какой осмотр? Зачем? — возмутился проснувшийся лорд.— Ведь я уплатил за номер!
— Да, но пришли покупатели...
– Какие к черту покупатели?! Передай хозяину, что я покупаю отель, и пусть он оставит меня в покое!
 
В гостях у одного маркиза лорду Хертфорду подали суп. В суповнице одиноко плавал маленький кусочек говядины, а нужно сказать, что англичане предпочитают более солидные порции. Гость из-за Ла-Манша снял парик, затем стянул камзол и принялся разуваться.
— Что вы намерены делать? — с удивлением воскликнул хозяин.
— Раздеваюсь, чтобы переплыть океан бульона и добраться до острова мяса,— пояснил лорд.
 
Известному в свое время сатирику Джону Донну от властей пришло предупреждение: «Бичуйте пороки, но щадите их носителей!».
— Удивительно! — воскликнул он.— Осуждать карты и щадить шулеров?
 
Исаак Ньютон пригласил однажды в гости своего приятеля, но тут же забыл об этом. Когда в назначенный срок приглашенный явился, он застал хозяина стоящим в глубокой задумчивости у окна гостиной и вслух рассуждающим с самим собою. Стол уже был накрыт на одну персону, и гость, подумав, что это приготовлено к его приходу, не беспокоя великого ученого, потихоньку принялся за обед. Но вот Ньютон пришел в себя и с нескрываемым удивлением уставился на пустые тарелки. «Странно,— воскликнул он,— если бы не было доказательств перед моими глазами, я готов был бы поклясться, что еще не обедал!».
 
Джонатан Свифт, любивший путешествовать пешком, поздно вечером добрался до какого-то маленького городка и решил устроиться на ночлег. Но в связи с ярмаркой все места в гостиницах были заняты. Наконец Свифту предложили в одном доме единственный вариант: спать в кровати вместе с прибывшим ранее фермером. Едва уставший за день путешественник прилег, как явился его сосед по ложу, который, будучи в изрядном подпитии, стал долго и нудно похваляться своими торговыми успехами.
— А как ваши дела? — спросил затем фермер.
— Не могу похвастать,— отвечал Свифт, смертельно хотевший спать,— за эту неделю вздернул только шестерых...
— Как вздернул?! — оторопел тот.— Что же это за дела у вас такие?
— Да так, не слишком для некоторых приятные: я палач, Здесь, правда, обещают набрать десяток...
Фермер в ужасе покинул своего собеседника, и счастливый Джонатан Свифт с удовольствием растянулся на кровати.
 
Когда Свифту приходилось идти в соседнее селение, он обычно брал в путь книгу и читал, не отрываясь даже для обеда; при этом его сопровождал слуга, идущий впереди Слуга был под стать своему хозяину — умел пошутить. Как-то эту пару, весьма странно выглядевшую, повстречал в пути ирландский помещик-эсквайр.
— Кто это? — спросил он удивленно, указывая слуге на Свифта, погруженного в чтение и не обращавшего внимания на встречного.
— Это настоятель собора святого Патрика, у которого я служу за свои прегрешения,— ответил со смиренным видом слуга.
— И куда же вы направляетесь в столь поздний час?
— Прямо на небо, так как настоятель не ест из-за чтения святых книг, а я не ем по причине поста.
 
Одна дама, встретив Лоренса Стерна, заявила ему, что никогда не станет читать его «Тристрама Шенди», поскольку ее предупредили, что такую книгу читать дамам совершенно неприлично. «Не верьте пустым словам, сударыня,— посоветовал ей Стерн,— моя книга подобна трехлетнему ребенку, который, валяясь на полу, невинно выставляет то, что обычно прячут».
 
Томас Юнг катался с дамами на лодке по Темзе, наигрывая им на флейте. Но тут идиллия была нарушена приблизившейся к ним вплотную шлюпкой с офицерами. Юнг прекратил музицирование и на вопрос одного из непрошенных гостей, почему он перестал играть, спокойно ответил:
— Такова моя воля.
— А моя такова,— надменно возразил офицер,— что если вы не продолжите игру, то окажетесь в Темзе!
Дамы перепугались, и их спутник вынужден был вновь приняться за инструмент. Прогулка была испорчена, и вскоре дамы пожелали высадиться на берег. Офицеры также последовали за ними. Юнг, простившись с дамами, остановился возле «любителя музыки» и, бросив ему в лицо свою визитную карточку, произнес:
— Завтра в десять утра без свидетелей я вас жду в Гайд-парке, и не забудьте прихватить свою шпагу!
Утром, когда они встретились и офицер извлек свою шпагу, Томас Юнг в тот же миг выхватил пистолет и крикнул:
— Ну-ка танцуйте менуэт, сударь, или я вас пристрелю!
— Но позвольте...— заупрямился было противник, однако, видя решительно направленное на него оружие, нехотя повиновался.
— Итак, мы в расчете,— сказал примирительно философ,— вчера я играл против своей воли, сегодня вы танцуете против своей воли. Но если вы неудовлетворены, то я готов быть к вашим услугам!
Однако офицер, изумленный поведением Юнга, принялся извиняться за свое вчерашнее поведение.
 
Когда после одной из сцен «Ричарда III» знаменитый Эдмунд Кин уходил за кулисы, сопровождаемый громом оваций, по пути ему встретился исполнитель второстепенных ролей в массовых сценах, одетый в костюм крестьянина. Кин, по роли — король, спросил своего «подданного»:
— Вы меня помните, друг мой?
— Нет...— растерянно отвечал тот.
— Неужели вы забыли,— воскликнул славный актер,— как в «Друри-Лейн» вы тоже играли короля, а ваш шлейф нес мальчик? Этим мальчиком был я!
 
Чарлз Дарвин, развивая однажды теорию, что все на свете идет к лучшему, подкрепил ее таким примером. В Ньюгейте должны были повесить двух преступников. Как обычно, собралась большая толпа зевак, которая с интересом наблюдала за ходом казни. И вот в тот самый момент, когда несчастных уже возвели на эшафот и надели на шеи веревки, тысячная толпа пришла в смятение, раздались отчаянные вопли. Оказалось, что взбесившийся бык сорвался с цепи и мчался по площади, расшвыривая рогами все, что попадалось ему на пути. «Знаешь, Джек,— обратился к своему собрату по несчастью один из приговоренных,— как хорошо, что мы здесь, а не в этой толпе!».
 
Популярного среди жителей Лондона врача Хилла английское общество медиков долго не признавало своим коллегой. И он стал искать возможность насолить им. В то время медики вели горячие дебаты о целебных свойствах дегтярной воды. Хилл решил пристроиться к защитникам этого нового средства. Он опубликовал под вымышленным именем заметку в газете, что какой-то матрос поломал ногу, но благодаря применению дегтярной воды перелом эффектно устранен. Медицинское общество, большинство которого было поборниками дегтя, с удовольствием восприняло публикацию и тут же предложило ее автору членство в своей корпорации. Тогда Хилл, уже под собственным именем, поместил в тот же газете другую заметку, в которой говорилось: «В наше первое сообщение вкралась небольшая ошибка — нога у матроса была деревянная».
 
У приехавшего в Париж Чарлза Диккенса в театре украли часы. Они были подарены ему королевой, имели дарственную надпись, и писатель ими дорожил. Расстроенный, Диккенс возвратился в отель и неожиданно на столе в своем номере обнаружил небольшой пакет с запиской: «Сэр! Мне трудно рассчитывать на вашу снисходительность, прося у вас прощения, но уверяю вас, мне казалось, что я имею дело с французом, а не с соотечественником. Убедившись в своей ошибке, спешу исправить ее, а также прошу принять мои искренние заверения в признательности и уважении к вам как автору «Оливера Твиста» и считать меня, сэр, своим преданным слугой. Карманный Вор».
 
Философ, публицист и историк Дейвид Юм своими многочисленными книгами обеспечил себе безбедное существование. И, как это нередко случается, жизнь в достатке и роскоши стала помехой его творческому рвению. Со всех сторон слышались просьбы продолжить «Историю Англии», Юм же отшучивался: «Завершению этой работы препятствуют четыре неодолимые причины: я слишком стар, слишком толст, слишком ленив и слишком богат».
 
Чарлз Диккенс беседовал с одним из своих друзей, человеком ортодоксального реализма. Собеседник великого писателя обрушил на фантазию и воображение горы аргументов; особенно досталось детским сказкам:
— Никогда не следует детям рассказывать эти никчемные побасенки, полные всякого вздора. Надо, чтобы они вступали в жизнь свободными от предрассудков!
Диккенс ничем не возражал и только молча улыбался. В это время в комнату влетела яркоокрашенная бабочка. Писатель мигом ее поймал, а затем стер пальцем цветную пыльцу, покрывавшую ее крылья.
— Я не думал, что вы, мой друг, такой варвар! — вскричал суровый реалист.— Зачем вы это сделали?
– Следуя вашим рекомендациям, отвечал Диккенс, – я освободил насекомое от бесполезного украшения, мешаюшего ему летать!
 
Английского банкира Джима Сейра обвинили в заговоре против короля Георга III с целью похищения его и переправки в Америку, где в это время шла освободительная война колоний. Представ перед судом, ответчик заявил: «Я прекрасно представляю, зачем королю нужен банкир, но мне совершенно непонятно, зачем банкиру мог бы понадобиться король».
 
Делец, пропадавший на бирже, крупно проиграв, воскликнул: «Какое несчастье! Если бы я выиграл на этот раз, я бы стал миллионером и честным человеком!».
 
Один джентльмен решил уплатить свои многочисленные долги, начав с так называемых долгов чести. Тут же к нему явился самый давний его кредитор, терпеливо ждавший этого часа многие годы. Когда должнику было предъявлено обязательство, о котором он, кстати, позабыл, в ответ последовало заявление, что в данный момент денег нет.
— Но ведь сегодня утром вы отослали сто фунтов стерлингов,— напомнил кредитор.
— Да, но то был долг чести! Без всяких обязательств на бумаге и...
— Вот как? Тогда мой долг сейчас будет таким же,— и с этими словами заимодавец бросил долговую расписку в горевший камин.
Джентльмен, видя, как пламя быстро пожрало пожелтевшую от времени бумажку, задумчиво произнес:
— Да, вы правы, это действительно долг чести... Я сейчас рассчитаюсь с вами.
 
Лондонский врач мистер Джеб навестил захворавшего лорда. Обычно подобный визит приносил ему не менее трех гиней. Однако на этот раз было вручено только две. Полагая, что причиной может быть или скупость пациента, или мошенничество дворецкого, отдававшего деньги, врач в свой следующий визит нарочно уронил обе гинеи. Дворецкий подал их ему, но хитрый эскулап продолжал шарить глазами по полу. Больной вельможа поинтересовался, что еще потеряно. На это мистер Джеб ответил: «Я ищу третью монету, стоимостью в гинею». Намек был понят, и отныне каждое посещение этого дома отягощало кошелек лондонского доктора ровно на три гинеи.
 
Некий молодой человек расспрашивал юриста-адвоката, как ему обойти закон, карающий за похищение богатой невесты. Служитель Фемиды осведомился, согласна ли сама невеста, чтобы ее похитили.
— О, да! Она только и ждет этого.
— В таком случае,— наставительно произнес адвокат, берите лошадь, сажайте девицу в седло, сами садитесь позади, на круп, и скачите до первой деревни, где имеется церковь, не забывая при этом громко кричать: «Мисс такая-то похищает меня!».
Клиент внял совету и в точности все исполнил, увозя... дочь этого самого юриста.
 
В 1837 году, когда короновалась королева Виктория, в Лондон наехало столько народу, что найти место в отеле было невозможно. Один парижский корреспондент, запоздавши с устройством, тщетно метался в поисках ночлега, пока каком-то трактире ему не предложили переночевать на бильярдном столе, где и постелили иноземному гостю. Когда утром подали счет, то оказалось, что плата во много раз превышала услуги подобного рода в самом изысканном отеле. Корреспондент возмутился, но хозяин пояснил, что в стоимость включено использование бильярда в ночное время, обходившееся игрокам в два раза дороже дневного. Поскольку парижанин отказался платить, пришлось обратиться в суд.
— Оставались ли шары при бильярде? — задал вопрос судья.
— Да, шары были в лузах,— подтвердили оба истца.
— Тогда нет никаких сомнений,— воскликнул судья,— бильярд полностью был в распоряжении съемщика, он им пользовался целиком!
— Но ведь я просто спал на нем! — попытался было внести ясность француз.
— Вы получили бильярд, а не кровать! Играть или спать на нем — это уже ваше дело,— непреклонно заключил судья.
 
Двое англичан, каждый из которых ехал в своем экипаже, встретились в тесном переулке и остановились, не желая уступать дорогу друг другу. Один из них преспокойно извлек газету и принялся за чтение. Другой, также нисколько не возмущаясь, крикнул ему: «Уважаемый мистер! Когда прочтете, будьте любезны, передайте мне!».
 
В другом случае два англичанина ехали в общем дилижансе. Один из них полез в карман за платком и, не обнаружив его там, принялся обвинять соседа в краже. Но вскоре платок был найден в саквояже обвинителя, и тому пришлось приносить свои извинения. Его спутник спокойно ответил: «Не смущайтесь! Ошибка была обоюдной: вы приняли меня за вора, а я вас — за джентльмена!».
 
Полковник спросил у младшего офицера, кто был его отец.
— Дирижер, сэр! — ответил тот.
— Как печально, что ваш папаша не принудил вас продолжить его профессию! — с деланным сожалением произнес полковник. На это офицер в свою очередь задал вопрос:
— А скажите, сэр, кто был ваш отец?
— Джентльмен! — гордо заявил командир.
— Как жаль,— вздохнул сын дирижера,— что он не сделал вас тем же!
 
У одного джентльмена в театре вор вытащил из кармана часы, но владелец схватил его за руку. Карманных дел мастер, перепуганный, ожидал развязки, предвидя приход полицейского, но пострадавший вполголоса сказал ему: «Послушай, только никому не говори, что это мои часы! Дело в том, что они без механизма...»
 
Сидя в одном трактире, два специалиста по обкрадыванию чердаков делились впечатлениями последних ночей. «А знаешь,— сказал один из них,— теперь ни на кого не следует полагаться. Вчера я пробрался на один симпатичный чердачок и нашел там кучу прекрасного, почти высохшего белья, как будто специально приготовленного для меня. Чтобы не затруднять себе долгий путь вниз, я сгреб все это в мешок выкинул во двор. Через несколько минут я уже был внизу, но, представь, какой-то негодяй уже успел улизнуть с моим законным добром!».
 
На одной из лондонских улиц было расклеено следующее объявление: «В доме № 4 похищены золотые часы стоимостью в 120 фунтов. Если вор возвратит украденные часы владельцу, то получит бесплатно адрес дома, где можно смело украсть золотые часы с бриллиантами стоимостью в 400 фунтов стерлингов».
 
Преступника вели на казнь. По пути он с аппетитом уписывал краюху хлеба и при этом весьма внимательно следил, чтобы на нижней корке не оказалось отрубей. Кто-то, увидев, как он тщательно счищает отруби, не выдержал и заметил, что для него это излишняя предосторожность. «Э, нет,— отвечал приговоренный,— от отрубей может приключиться каменная болезнь».
 
На сельскохозяйственной выставке двое англичан рассматривали какую-то машину.
— Даю гинею,— сказал один,— если мне объяснят, для чего сделана эта машина!
— Для продажи! — тут же ответил другой и получил гинею.
 
В публичной библиотеке Лондона у входа в газетный зал висела такая надпись: «Кто читает по складам, того просим заняться чтением газет за прошлую неделю».
 
Однажды американец, недавно прибывший из-за океана, решил посетить один из лондонских балов и зашел в зал в обычной для далеких прерий ковбойской одежде. Распорядитель, подойдя к нему, заметил:
— Удивительно, как вы могли забыть самое главное?
— Что именно? — осведомился янки.
— Лошадь! — последовал ответ.
 
Гарсон,— вскричал англичанин, завтракавший в буфете парохода во время путешествия,— что это такое?
— Я полагаю, что чай, сэр! — отвечал тот.
— Прекрасно! Уберите его, и если это чай, то принесите мне кофе, но если это кофе, то принесите мне чай! — распорядился путешественник.
 
Англичанин был приглашен в Париж на бал. Прибыв туда, он, не принимая участия в танцах, просто прохаживался по комнатам. Хозяйка, подойдя к нему, спросила:
— Вы не танцуете?
– Иногда,— отвечал гость из-за Ла-Манша,— и лишь когда мне весело и я один в своей комнате!
 
Встретились как-то англичанин и француз. Разговор коснулся национальностей, причем патриот Галлии превозносил свою нацию прямо-таки до небес, но в заключение сказал:
— Если бы я не был французом, то желал бы стать англичанином.
— А я,— ответил его собеседник,— если бы не был англичанином, то желал бы стать им.
 
Двое детей рассматривали картинку, на которой были изображены Адам и Ева, пребывающие в раю.
— А кто из них муж? — спросила девочка своего брата.
— Не знаю, — отвечал тот, — они ведь не одеты!
 
Школьный учитель спросил у новичка:
— Кто создал Вселенную?
Малыш не знал, что отвечать, и тогда учитель, взявшись за розгу, грозно объяснил, что высечет его. Поглядывая на розгу, ученик произнес сквозь слезы:
— Я, мистер, но честное слово, никогда больше не буду!
 
На экзамене по истории экзаменатор спросил ученика:
— Если бы королева Виктория умерла в детстве, кто бы наследовал английский престол?
— Ее старший сын!
 
Чтобы сделать ребенка более прилежным и трудолюбивым, отец говорил ему:
— Присмотрись: те, кто рано встает, всегда и во всем преуспевают. Например, человек ранним утром вышел на улицу и нашел кошелек с деньгами... И это потому, что он встал раньше других.
— Да, папа, но ведь тот, что потерял его, встал еще ранее!
 
Эсквайр, объезжая недавно купленное поместье, подъехал к усадьбе, ворота которой ему с поклоном отворил мальчишка.
— Ты чей? — спросил его прибывший владелец.
— Джеймса Кларка, сэр! — бойко отвечал маленький привратник.
Осмотрев дом с прилегающим парком, новый хозяин отправился в обратный путь через те же ворота. И опять их распахнул прежний мальчуган. Размышления о приобретенной недвижимости, видимо, подавили у эсквайра способность к запоминанию, поэтому он снова задал тот же вопрос:
— Ты чей?
— Я сын того же человека, что и сегодня утром! — серьезно отчеканил мальчик.
 
Несколько юных проказников бросались снежками в окна старого фермера и так ему надоели, что он, потеряв терпение, выскочил на улицу и ринулся в погоню. Поймав одного из мальчишек, старик принялся колотить его. Но тот, к величайшему удивлению разъяренного экзекутора, вдруг стал громко хохотать. Опешивший фермер осведомился, в чем дело.
— Да ведь я — не тот мальчик, который кидал снежки.
 
Жена банковского клерка говорила своей маленькой дочке:
— Твой папа и я составляем одно целое...
— Понимаю, понимаю,— живо подхватила девочка,— как две маленькие монетки составляют одну большую монету.
 
Какой-то джентльтмен, любитель путешествий, после возвращения из Италии написал книгу об этой стране. Вскоре он был приглашен в одно семейство, где его рассказы слушали с большим интересом. Присутствовавшая при этом маленькая девочка неожиданно прервала рассказчика:
— Вы вправду написали книгу об Италии?
— Действительно написал.
— И вы там были?
— Разумеется.
— А книгу вы написали до поездки или после?
Зарегистрирован
Oetavnis
Завсегдатай
****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 189
Re: Но дней минувших анекдоты...
« Ответить #13 В: 11/07/12 в 20:17:58 »
Цитировать » Править

Европа – дипломатические отношения
«Посол — это честный человек, отправленный за границу, чтобы обманывать во имя блага своей родины» — то ли шутя, то ли серьезно сказал в XVII веке дипломат Генри Ваттон. Фраза стоила сэру Генри карьеры, но стала крылатой. А, например, французский король инструктировал своего посла следующим образом: «Вас будут пытаться обмануть. Обмануть должны вы». Действуя подобным образом, официальные и полномочные представители своих держав заключили за всю историю цивилизованного мира вплоть до XIX века свыше 8 тысяч мирных договоров «на вечные времена» (если верить ученому прошлого столетия, занявшемуся этими подсчетами).
 
В феодальные времена папы римские настоятельно домогались признания своей власти над рядом территорий, ссылаясь на так называемый Константинов дар, документального подтверждения которого никто не видел. Папа Юлий II вызвал однажды венецианского посла Джеронимо Донато и спросил, сможет ли он предъявить акт о правах Венеции на Адриатику. «Ваше святейшество,— отвечал посол,— акт о праве моей республики на эти земли и омывающее их море вы найдете на обороте акта об уступке города Рима и прочих земель и вод, сделанной императором Константином папе Сильвестру».
 
Английский король Генрих VIII убеждал одного из своих придворных отправиться послом ко двору Франциска I, с которым у Генриха были весьма натянутые отношения.
— Не бойся,— подбадривал король,— если с тобой что-либо случится, я сниму головы дюжине французов.
— Однако же я сомневаюсь, ваше величество,— отвечал кандидат в послы,— что какая-либо из этих голов подойдет к моей шее.
 
Посланник Франциска I в Турции после долгого ожидания получил аудиенцию у султана Сулеймана Великолепного. Войдя в приемный зал, он заметил, что все присутствующие сидят и лишь ему место не приготовлено. Поняв, что это сделано умышленно, дабы унизить его достоинство, французский посол быстро снял с себя верхнюю одежду и уселся на нее. Он изложил свои доводы и выслушал противную сторону, после чего встал, поклонился и удалился с невозмутимым видом, оставив платье на полу. Визирь крикнул:
— Ты забыл свою одежду!
— Посланники моего короля не имеют привычки уносить кресла, на которых им приходится сидеть,— ответил посол.
 
Испанский король направил в Рим одного из своих придворных, еще совсем молодого дворянина, чтобы поздравить Сикста V с избранием его на папский престол. Папа, уязвленный прибытием столь молодого посла, бросил реплику:
— Неужели у короля Испании не нашлось ни одного представительного гранда, что он прислал безбородого поздравителя?
— Если бы мой повелитель считал, что достоинство заключается в бороде, то перед вами без сомнения предстал бы козел, а не благородный человек,— гордо ответил испанец.
 
Будучи послом в Париже, Гуго Гроций, один из основателей теории международного права, направлялся на аудиенцию и подвернул ногу. Узнав о случившемся, король шутя предупредил его:
— Смотрите не упадите перед следующим приемом.
— Ваше величество,— отвечал посол,— я давно знаю, что почва во Франции весьма скользкая, тем не менее упредить подобное трудно.
 
Посол Франции при венецианском дворе высказал дожу упрек в его непоследовательной позиции. Дело в том, что глава Венецианской республики послал по поводу победы французских войск над испанскими одновременно поздравления французскому королю и сочувствия королю Испании. Дож пояснил: «Здесь нет ничего удивительного, так как счастливейшая Венеция руководствовалась словами апостолов: «Радоваться с теми, кто в радости, и печалиться с теми, кто в печали».
 
Граф Мерль был назначен посланником в Португалию. Поскольку он был человеком умеренных умственных способностей, к нему приставили аббата Нарди, смыслившего в делах дипломатии. При первом представлении португальскому королю граф должен был произнести приветственную речь. Ее предварительно написал аббат и вручил Мерлю, который всю дорогу от Парижа до Лиссабона пытался вызубрить этот текст, но безуспешно. Тогда Нарди посоветовал ему листок с приветствием поместить в шляпу так, чтобы, держа ее перед собой, он мог попросту прочесть речь. И вот граф предстал перед королем Португалии. Но когда он, сняв шляпу и отвесив галантный поклон, хотел приступить к приветственному слову, король ласково сказал: «Дорогой посол, по нашим обычаям вы должны в момент представления быть в шляпе». Мерль вынужден был подчиниться и впал в такое замешательство, что только и смог произнести: «Ваше величество...» Этими словами исчерпалась вся посольская речь.
 
Напутствуя своего посланника перед отъездом за рубеж, Людовик XIV внушал ему:
— Придерживайтесь главного правила, выполняя порученную вам миссию: поступайте во всем прямо противоположно своему предшественнику.
— Ваше величество,— отвечал посланник,— буду стараться вести себя так, чтобы вам не пришлось давать такие же наставления моему преемнику.
 
Принц Уэлльский прибыл по посольским делам в Мадрид. Не без злого умысла его пригласили в королевский театр на премьеру комедии, где действующими лицами были католики и протестанты. В финале пьесы герой-католик с помощью ангелов возносился в рай, в то время как протестан та черти волокли в ад. Но, когда блаженный католик уже был на пути к небу, случилось несчастье: актер сорвался и упал. Принц-посланник бурно приветствовал такое завершение спектакля. Ему заметили, что смеяться над пострадавшим неприлично. «Я не смеюсь над ним, вовсе нет! Выражаю ему полное сочувствие. Но искренне рад тому, что черти лучше позаботились о протестанте».
 
Граф Морепа, государственный министр Франции, спросил одного честолюбивого придворного, не читает ли тот по-испански.
— Нет! — ответил тот.
— Очень жаль,— вздохнул граф.
Сделав вывод, что министр подыскивает кандидатуру в состав посольства в Мадрид, придворный принялся с превеликим рвением изучать испанский и вскоре напомнил о себе, продемонстрировав графу свои познания.
— Чудесно! Я просто не ожидал таких успехов! — изумился Морепа.— Вам можно только завидовать: отныне вы можете в оригинале читать «Дон Кихота».
 
Министром иностранных дел при Наполеоне Бонапарта был Шарль Морис де Талейран. Ему, находившемуся в поле зрения гениального императора, удавалось одновременно выполнять деликатные дипломатические миссии в пользу венского и петербургского дворов. Хитросплетенная речь изворотливого дипломата могла околдовать любого. Ему поневоле верили, даже зная, что он обманывает. Именно Талейрану принадлежат известные слова: «Язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли». А когда этот ловкач высочайшего ранга умер, кто-то из дипломатов удивился: «Интересно, с какой целью он это сделал?». Один из членов Французской академии, Врифо, говорил, что, представ после смерти перед владыкой ада, «отец лжи» был милостиво встречен сатаной, который к словам признательности добавил: «Милейший, благодарю вас, но сознайтесь, что вы все-таки пошли несколько дальше моих инструкций!».
 
Свою головокружительную карьеру Талейран начинал, будучи епископом Отенским. Став на сторону революционных сил в 1789 году, он все же не забыл о своем принципе: «Прежде всего — не быть бедным». И тем не менее Талейран неожиданно отказался от крупной взятки, предложенной ему королевским двором, старавшимся переманить его на свою сторону. «В кассе общественного мнения,— пояснил дальновидный епископ,— я найду гораздо больше того, что вы мне предлагаете. Деньги, получаемые через посредство двора, впредь будут лишь вести к гибели».
 
Когда Бонапарт начал войну против Испании, Талейран всячески старался предотвратить эту акцию, предсказывая неудачу.
— Эта война,— сказал Наполеон,— будет для меня равносильна завтраку.
— Боюсь, что вам придется сидеть за столом и после обеда,— заметил министр.
 
Однажды император Наполеон, выслушав краткое сообщение Талейрана о международных делах, высказал недовольство неясностью изложенной ситуации. Это было как раз в то время, когда министр иностранных дел подумывал о ретираде, чувствуя авантюристичность последующих военных планов императора. На требование доложить более подробно бывший епископ Отенский, ставший князем Беневентским, ответил вкрадчиво: «Ваше величество, многоречивость увлекает за пределы осторожности».
 
Как-то во время торжественного ужина в богатом парижском доме Талейран оказался за столом в месте, весьма отдаленном от центрального. После приема хозяин, переживавший эту оплошность, стал извиняться за недоразумение, поставившее знаменитого дипломата в несоответствующие обстоятельства. «Ничего, ничего,— успокоил его Талейран,— почетное место всегда там, где сижу я».
 
Для каких-то ему одному известных целей Талейран решил дать большой званый обед в честь избранного парижского общества. Он вызвал своего повара и спросил, какое блюдо может потрясти воображение гостей.
— Русский осетр, ваша милость, только осетр, ибо в эту пору, да еще воюя с Россией, никто не решится даже помышлять о нем,— отвечал кулинар.
На другой день Талейран с торжествующим видом собственной персоной появился на кухне, а следом за ним слуга внес двух великолепных осетров. Повар, увидев этих красавцев, воскликнул:
— Браво! Но, сударь, подавать к столу две такие рыбы — это слишком, это отдает дурным тоном.
— Да, конечно, вы правы, друг мой,— согласился с ним Талейран, затем, поразмыслив, приблизился к утешителю желудков и вполголоса сказал ему что-то. Повар понимающе кивнул и принялся за дело.
Итак, настал долгожданный для приглашенных день обеда, во время которого все присутствующие с нетерпением ожидали хозяйского сюрприза. В самый разгар пиршества Талейран, попросив внимания, хлопнул в ладоши — и в зале появился лакей, несший на огромном серебряном блюде чудесно приготовленного осетра. Вызывая бурю восторга, блюдо медленно и торжественно приближалось к столу. «Только Талейран мог достать такое чудо!.. Это единственный осетр, оставшийся в этом воюющем мире!..» — сыпалось со всех сторон. Но вдруг к ужасу гостей лакей споткнулся и... блюдо с осетром рухнуло на пол. Когда возгласы сожаления немного поутихли, Талейран, принявший первоначально вместе со всеми печальный вид» улыбнулся:
— Мне кажется, моему слуге под силу исправить свою неудачу.
В ответ на недоуменные взгляды он дважды хлопнул в ладоши и... тот же лакей, горделиво внес на золотом блюде другого осетра.
 
Когда поражение бонапартистской Франции стало очевидным и солнце Аустерлица окончательно померкло для Наполеона, перед которым замаячил далекий остров в южной Атлантике, Талейран, потеряв лишь кое-что, уже метил министром в роялистский кабинет. Что же касается сожалений о бывшем императоре, то Талейран с легким вздохом подытожил: «Избыток ума равносилен его недостатку». Конечно, склоняясь перед новым монархом, он не адресовал вторую часть этого изречения Людовику XVIII.
 
Палата депутатов Национального собрания Франции в 1815 году, когда началась Реставрация, представляла собой жалкое зрелище.
— Неужели кто-нибудь поверит, что такой сброд спасет отечество? — горестно произнес кто-то в присутствии Талейрана.
— Почем знать,— отозвался тот,— ведь был же Рим спасен гусями!
 
Людовик XVIII пригласил Талейрана, чтобы прочесть собственноручно составленную им конституционную хартию.
— Ваше величество,— заметил после чтения Талейран,— я обнаружил существенный пропуск.
— Какой именно?
— Жалованье членам палаты депутатов.
— Но я полагал,— пояснил король,— что их должности не будут оплачиваться и таким образом станут еще более почетными. Даровое исполнение обязанностей...
— Все это так, государь, но,— перебил его Талейран,— даровое обойдется слишком дорого!
Зарегистрирован
Страниц: 1  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать

« Предыдущая тема | Следующая тема »

Удел Могултая
YaBB © 2000-2001,
Xnull. All Rights Reserved.